Остров Андерс

     Литературный клуб
          Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
Andersval Web Site
Проза

Последние поступления

Нет объектов для отображения!

Календарь

«Сентябрь 2016 
ПВСЧПСВ
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930   

Кто сейчас на сайте?

Favorites

ШЕКСПИРОВСКИЕ СТРАСТИ В 1968 г(публикуется впервые).

Версия для печати Отправить на E-mail
Рассказы
Автор Ким Юлий   
04.11.2005 г.
Комментировать (5 Комментарии)

От автора
В 1969 году, в силу причин, описанных ниже, я обзавелся псевдонимом "Ю. Михайлов" и просуществовал под его прикрытием 16 лет, пока Булат Окуджава своей статьей ("Запоздалый комплимент", Литературная газета, 85 г.) не отмахнулся от "Михайлова", как от надоевшей мухи: мол, какой он, к чертям, Михайлов, когда всем известно, что это Ким. С тех пор я вернулся к своей натуральной фамилии окончательно и совсем было забыл о ненату­ ральной - как вдруг на одном из выступлений получаю записку: "А мы так и думали, что Михайлов - это Михайлов, а вы, оказывается, Ким".
В этом послышалось разочарование. Видно, людям представлялось не­ что более симпатичное. С другой стороны, я впервые посмотрел на Михай­ лова как на отдельное от меня существо - с которым, однако, случилось ровно все то же, что со мной.


Отсюда был уже шаг до мысли рассказывать о времени и о себе в третьем лице. И я написал серию воспоминаний под общим заглавием: "Однажды Ми­хайлов. .." - и пополняю ее время от времени. С точки зрения достоверности - всюду, где я пишу "Михайлов", можно смело ставить "Ким". С точки же зрения литературной - если бы я писал от первого лица, то кое-чего не мог бы себе позволить - например, похвалиться:
"И тогда я сочинил изумительное стихотворение".
Это звучит неприлично. Но замените "я" на "Михайлов", и неприличие исчезает.
Итак. В предисловиях часто читаешь: "Все имена и события вымышле­ ны, за случайное совпадение с реальными фактами автор ответственности не несет". Здесь же я смело могу перевернуть:
Все имена (кроме Михайлова) и события полностью и принципиально достоверны, и автор безусловно несет ответственность за случайное несов­ падение их с действительной жизнью.
Юлий КИМ

Однажды солнечным весенним днем в Москве у Никитских ворот Михайлов был окликнут. Оглянув­ шись, он увидел Петра Фоменко - человека невероятного. Коротко о нем не расскажешь. Кто-то назвал его Мейерхольдом нашего времени. Так и оставим. Небось, он не станет возражать.
Жизненный путь его был извилист по рисунку и прям по вектору. То есть все зигзаги стягивались в одно неуклонное русло событий: служение театру. И в начале поприща, когда Петр Наумыч именовался запросто Петей, занесло его ненадолго в Московский пединститут, куда поступил однажды и Михайлов - желторо­ тый провинциал, взиравший на институтских мэтров с восторгом, доходившим почти до раболепия.
Привезя с собой в столицу десятка два стихов, Михайлов постучался с ними в институтское литобъе-динение, где царили Визбор и Ряшенцев. Настал день посвящения в члены. Мэтры и дебютанты собра­ лись в аудитории; Михайлов трясся в своем уголку, как вдруг все оживилось и просияло: вошел Фоменко. И хотя одет он был безусловно по правилам XX века, Михайлов всю жизнь утверждал: он вошел, вдохно­ венный, в крылатке. Так он вошел. Здороваясь, обвел компанию синими своими глазками, вмиг угадал состояние Михайлова, подошел, приобнял за плечи и сказал, дружеским жестом обведя собравшихся:
- Ты их не бойся. Против тебя они все говно.
Мэтры заржали, а Михайлов ободрился.
Впоследствии их знакомство превратилось в пожизненную дружбу, хотя после института виделись они не часто.
Но вот весной 1968 года на углу Герцена и Тверского бульвара невероятный человек Фоменко сделал Михайлову невероятное предложение: написать для комедии Шекспира "Как вам это понравится" сколь­ ко угодно вокальных сцен и номеров.
Чтобы оценить этот луч света, надо бы взглянуть на темное царство тогдашнего Михайловского по­ ложения.
Оно было странным. Попробуйте представить себе ситуацию, когда человеку позволяют и в то же время запрещают работать.
Причиной явилось участие Михайлова в том стихийном протесте нашей интеллигенции, который по­том называли правозащитным, или демократическим, или либерально-оппозиционным движением. В 65 -70 гг. оно преимущественно выражалось во всякого рода открытых обращениях - к Партии, Правительст­ву, к ООН, к Мировой общественности и т.п. - изредка в демонстрациях, а главным образом, в бурном распространении крамольного самиздата путем пишмашинок, берущих, как писал Галич, 4 копии, а если бумага папиросная, то и все 10. Стихийное издание и распространение всего запрещенного было всеоб­ щим, были целые библиотеки самиздата с любовно переплетенными фолиантами, и чего и кого там толь­ ко не было: и Высоцкий с Бродским, и Григоренко с Марченко, Раскольников с Джиласом, и уж, конечно, великая "Хроника текущих событий", спасшая честь русской интеллигенции времен советского безгласья.
Был даже анекдот.
- Бабушка, ты зачем "Анну Каренину" на машинке перепечатываешь?
- Так ведь внучок ничего, кроме самиздата, не читает.
К Михайлову претензии были вполне определенные: ему вменялась в вину всего одна (а было их нема­ ло) подпись, стоявшая в ряду десятка других под "Обращением к Совещанию Коммунистических и рабо­чих партий в Будапеште" с протестом по поводу возрождения сталинизма через брежневизм. А в тот мо­ мент как раз был большой разброд в международном коммунизме, и, видимо, бумажка эта сработала очень некстати для Кремля - судя по тому, с какой злобой власти накинулись на каждого из подписавших.
Михайлов тогда вовсю учительствовал в физматшколе при МГУ, куда со всей России отбирали гениев для естественных наук. Благодатнейшая почва для просвещения. И Михайлов во всеоружии новейшего самиздата, давал им историю и литературу. Кроме того устраивал он раз в неделю литературные чтения в актовом зале, как правило, при аншлаге - знакомил публику со внешкольной программой: с Бабелем, Зо­щенко, Булгаковым. Вечерами, расположившись за столом с лампой под зеленым абажуром, читал он со всей возможной выразительностью:
"В белом плаще
с кровавым подбоем
шаркающей кавалерийской походкой..."
Учащиеся Михайлова любили. И охотно следовали за его затеями, которых было немало, особенно по части самодельного театра. Физико-математические гении с энтузиазмом распевали Михайловские песни в мюзиклах его сочинения - и не только студенты сбегались их послушать в университетский клуб на Ленгорах.
Но вот за подпись под злокозненным письмом в Будапешт призвали его к ответу. Сначала - начальник Московского Образования Асеев, говоривший, как и положено начальнику, "блага"1 и "средства"'. Пред­ложено было публично отказаться от подписи. Чтобы свернуть тягомотину душещипательной беседы, обещано было подумать.
Затем отвел Михайлова в сторонку Николай Иванович, главный словесник школы, чрезвычайно рас­строенный случившимся, и убедительно объяснил ненужность и несвоевременность подобных подвигов.
- Поймите, - втолковывал он, - ежедневная кропотливая работа с детьми гораздо важнее, чем лезть на
баррикады. Оно, может, не так ярко, но куда полезнее. Вы нужны здесь, а не в тюрьме, не дай Бог. Ведь
хороших словесников и так немного.
- Так что ж мне делать, Николай Иванович?
Тот развел руками:
- Снять подпись...
И замолк, понимая, что совет опоздал.

Следующим номером был парторг МГУ Шишкин. Он особенно не настаивал, видя упорство, а просто объявлял увольнение от народного образования в мягкой форме: "Поймите и вы нас". Однако школьная директриса пошла к шефу-учредителю - академику Колмогорову, входящему в первую десятку Матема­ тиков Человечества, и тот добился: разрешили Михайлову доработать до лета - но: литературные чтения, как и внеучебное пение, прекратить.
И Михайлов теперь ездил в школу - тремя метро и одним автобусом в один конец - только давать уроки, а на вопросы своих артистов - когда репетиция? - отвечал уклончиво. Не признаваться же было в своем героизме. Коллеги смотрели на него сочувственно: с одной стороны как бы уже прощаясь, с другой -все-таки надеясь вместе с ним на чудесную перемену обстоятельств.
Ибо расцветала Чешская Весна. Дубчек, Смрковский, Свобода. Социализм с человеческим лицом. То самое, о чем мечталось. Конечно, это не по вкусу нашим троглодитам. Но не посмеют же они. И потом, все ж таки социализм же. Да и Запад не потерпит. А то опять будет Мюнхен. А, допустив Чешскую Вес­ну, допустят и Польское Лето, а там уж, возможно, придет и своя Осень. С красивым человеческим ли­ цом. Тут-то и оставят Михайлова в школе. Ведь Россия так непредсказуема.
Однако, несмотря на общие упования, никаких признаков красивой человечности на свирепой морде старого кремлевского ящера не появлялось. И хотя под крылом Колмогорова Михайловская полуработа продолжалась, но его концертную деятельность ничье крыло не осеняло, и здесь уже шла своя тихая сапа лубянского разлива.
Выступления его стали одно за другим отменяться. Были случаи, когда он, целый и невредимый, фото­ графировался на фоне объявления об отмене его концерта "по состоянию здоровья". И когда в марте позва­ли его в Свердловск на песенный фестиваль, он стал отказываться: зачем ехать, когда все равно не дадут.
- Да брось ты! - кричал в телефон Женя Горонков, главный устроитель фестиваля. - Это у вас там ни­
чего нельзя, а у нас тут пока можно.
Еще утром, перед самолетом, он кричал то же самое, но через 3 часа полета он встречал Михайлова уже не так бодро: петь на фестивале Михайлову, пока он летел, было начальством запрещено.
- Ну, не в Политехническом, так в Медицинском споешь, там еще все чисто, - обнадеживал Женя,
уже, скорее, самого себя; но и в Медицинском через час стало грязно. И Михайлов, чтоб все-таки уте­
шить жаждущих, а заодно и плюнуть в нос начальству, пел в этот день поздно ночью, на квартире у зна­
комых, пел сколько хотел и что угодно, но все-таки перед "Монологом пьяного Брежнева" с припевом:
Мои брови жаждут крови, Моя сила в них одних. Как любови от свекрови, Ждите милостей от них
- попросил выключить магнитофоны.
Впоследствии владельцы магнитофонов были вызваны в Свердловскую Лубянку, а когда стали они темнить, будто ни про какие брови Михайлов не пел, то был им немедленно предъявлен полный текст на машинке - в жанре, стало быть, уже лубянского самиздата. И пошел гром по пеклу: хозяина квартиры, где пелось безобразие, отчислили из института, Горонкова поперли со службы, а в Москву, на главную Лубянку, поехала телега, хотя на Михайлова наехала она только осенью.
И вот теперь, весенним солнечным днем, у Никитских ворот один из лучших мастеров театра предла­ гает Михайлову поработать над Шекспиром.
К тому времени, возмужав и окрепнув на школьных подмостках, уже немножко посочинял Михайлов
- и к фильму по Радзинскому, и по Володину, и по Розовскому - а тут сразу Шекспир. Шекспир!
Комедия "Как вам это понравится" не самое знаменитое его сочинение - но, безусловно, каждый обра­зованный человек наизусть помнит оттуда целый стих:
Весь мир - геагр, и люди в нем - актеры.
А некоторые - и следующий:
У каждого - свой выход и уход.
Остальные же стихи, лица и положения припомнит уже далеко не каждый. Но если вдруг - взбредет же такая блажь! - возьмет и прочтет, то непременно скажет, что за вычетом трагического монолога, кото­рый как раз и открывается знаменитым стихом и произносится персонажем по имени Жак Меланхолик, ничего в этой комедии нет ни смешного, ни интересного, сюжет громоздок и неуклюж, шутки архаичны, слог тяжеловесен, - а вернее всего, ничего этого не скажет, а лишь три слова:
- Ну и скучища!
Но Фоменке в этой архаике мерещились свои забавы и бездны; для их прояснения и потребовался Ми­хайлов с его гитарой и умением сочинять песенки, и Михайлов, с безответственностью молодости, не ук­ лонился.
Стоит ли здесь обсуждать правомерность подобного покушения на классику? Примеров тому наберет­ ся такое множество, что возникнет вопрос о закономерности этой неправомерности. Хотя закон тут один: победителей не судят. Либо покушение удалось, либо провалилось.
В начале мая оказался Михайлов со своей гитарой в одноместном номере гостиницы "Ока" на берегу одноименной реки, где проходил семинар учителей математики. Туда отправилась компания его коллег, прихватя и его для вечерних развлечений, а пока они семинарили, он приступил, помолясь, к Шекспиру.
С чего начать? С начала. Пишем:
Пролог .

С чего начать пролог? Да с того самого, известного каждому образованному:
Медам, месье, синьоры, К чему играть спектакли, Когда весь мир - театр И все мы в нем - актеры, Не так ли?
(отдадим должное Михайлову: он в отличие от многих редко затруднялся с зачином, а когда дело сто­ порилось, беззастенчиво лез в чужой карман. Так однажды понадобилось ему сочинить монолог Гене­ рального Секретаря ООН. Час думал, два, на третий, как говорится, пришла строка:
Достиг я, прямо скажем, высшей власти.) Начав "Пролог" столь непринужденно, он не замедлил и продолжить легко развивающуюся мысль:
Медам, месье, синьоры, Как жаль, что в общей драме Бездарные гримеры, Коварные суфлеры - Мы сами! Мы с вами!
Так оно и пошло-поехало, это славное дело, увлекая разнообразием задач и возможностей их решения: и тебе куплеты, и романсы, и арии, и дуэты и массовые сцены, и лирика с патетикой, и сатира с филосо­ фией. И на счастливой этой волне пролетел Михайлов над своим последним в жизни школьным уроком, даже не оглянувшись, не заметив, что последний. Правда, случилась небольшая финальная сценка.
Перед летними каникулами пригласил его к себе академик Колмогоров, чьими заботами таки довел он своих девятиклассников до десятого класса, хотя и без песен уже. Шеф принял Михайлова холодно, спросил, не поднимая глаз:
- Вы, вероятно, понимаете, что в следующем семестре вы не сможете возобновлять занятия в нашей
школе?
- Да, Андрей Николаевич, понимаю.
- Правда ли, что вы собираетесь судиться с нами и приглашать на процесс иностранных корреспон­
дентов?
- Нет, Андрей Николаевич, я уже подал заявление по собственному.
Они простились. Как оказалось, навсегда.
Но надежды юношей все еще питали, Шекспир пополнялся изо дня в день, солнечная весна Москвы перелилась в безоблачное лето Крыма, куда в тот год съехалось множество замечательного народа, а что­ бы не прерывать хорошего дела, Михайлов с женой и тестем поселились под бочок к Фоменкс, совер­ шенно забыв об осторожности, а зря.
Тесть у Михайлова был тоже Петя и тоже широко известный, но не по театральной части: Петр Якир,
сын расстрелянного Сталиным командарма, севший в 14 и вышедший в 30 с лишним лет. Начиная с аре­
ста отца, он люто возненавидел Усатого, и со временем это чувство лишь крепло. И когда Брежнев стал
помаленьку возвращать почтение к людоеду, Петр, естественно, восстал и скоро сделался активнейшим
диссидентом, что тут же закрепило за ним откровенную и непрерывную "наружку", доходившую иной
раз до двух машин с полным экипажем каждая. •"""""
Но в Крым семья приехала с одним-единственным хвостом в лице шустрого молодого, который оши-вался поодаль и не докучал. То-то, наверно, завидовали ему сослуживцы по поводу столь роскошной ко­ мандировки.
Вдруг все растворилось в сиянии черноморского июля: Чехословакия, Колмогоровская школа, Лубян­ ка и даже Шекспир. Михайлов освоил плавание с маской и трубкой и часами пропадал в море, ощущая себя ангелом над пятнистой от солнца сказочной страной морского дна с многочисленным и юрким его населением. Фоменко, казалось, также отложил Шекспира, и, вероятно, единственное, в чем прослежива­лось еще влияние классика - это привязавшаяся к ним с Михайловым манера изъясняться пятистопным ямбом без рифмы, в чем оба достигли больших успехов. То есть непринужденно без запинки могли они импровизировать без конца - ну, например, встречаясь утром на берегу:
- Куда идешь ты, Петя? Неужели
Собрался в море плавать, как и я?
- Да, я собрался в море окунуться,
Не скрою, да, Михайлов, это так.
Во всем хочу я следовать примеру,
Достойному примеру твоему.
- Что ж Петя, следуй моему примеру,
Тебе он много пользы принесет... *
(То-то, небось, извертелся в гробу незабвенный Васисуалий Лоханкин!) "^
А однажды лунной ночью оба Пети, знавшие наизусть Вертинского, всю ночь его пелч»"вэд^ГОяоса -так проникновенно и красиво, как бывает только раз в жизни, и повторить уже не получится\щиагда. МО 4
Все вместе они приехали в Киев, откуда через пару дней Якиру было возвращаться в Мосйя^ они по­
шли его провожать. $Ь*с*< $4>4**7~
- Вон! Вон они! - возбудился Петя-дисси?|>нт. - Вон один. Вон второй. Вон еще... \
Да ладно, -- усомнился Петя-режиссер. /
- Они, они, - успокоил его Якир. - А в<*? м$1 проверим.

Быстро зашагали по улице. Указанные следопыты, почему-то все в одинаковых серых костюмах, по­ следовали за ними. Неукоснительно. Было их человек пять. Экипаж машины боевой. Свернув за угол, Якир тут же и остановился.
- Прошу любить и жаловать.
Из-за угла вылетел серый и тут же увидел всю троицу прямо перед собой. От неожиданности он даже покачнулся, словно его крепко ударили по лбу. Лицо его дернулось, и он пошел спиной назад, пока не исчез за углом.
- Убедил, - сказал Фоменко. - Однако, какая грубая работа.
- Хохляндия, - сплюнул Якир. - Учатся еще.
Он уехал, а Михайлов с Фоменко остались в Киеве чуть не на весь август, чтобы уже вплотную за­ няться Шекспиром, благо вся труппа приехала сюда казать "Платона Кречета" в постановке самого А. Эфроса, в надежде на большой успех, в том числе и государственный, чтобы под это дело получить "доб­ро" на постановку "Ромео и Джульетты" - давней Эфросовской мечты.
Да, такое было время: Митта снимал "Москва, любовь моя", чтобы под это дело снять "Арапа" с Вы­соцким; Айтматов писал идиотское предисловие, чтобы пропихнуть свой "Буранный полустанок"; Заха­ров ставил "Автоград" под своего блистательного "Тиля". Хотя, заметим на полях, и "Автоград", и "Пла­ тон Кречет" поставлены были все равно талантливо. Все-таки лояльность не обязательно означает верно­ подданность.
Таким образом, в репертуаре Малой Бронной назревали одна за другой комедия и трагедия Великого Англичанина в постановке двух выдающихся мастеров. Первым по очереди шел Фоменко. Эфросу вооб­ще было легче: его полностью устраивал текст пьесы. Петр же Наумыч никак не мог успокоиться: даже укоротив классика на четверть, он чувствовал, что еще не достиг совершенства. Лето для них с Михайло­вым перенеслось с блестящей гальки Черного моря на белый песочек Днепра, где часами лежали они над страницами текста, марая и комбинируя. Рядом располагался Эфрос, снисходительно посматривающий на их нервную работу.
- А вот я, - говорил он,- из своего "Ромео" ни одной строчки вычеркнуть не могу.
После таких слов только и оставалось, что урезать комедию наполовину, просто из принципа. Втис­ нуть эти пять сырых расползающихся актов в стройные и подтянутые два. Прослоив дополнительными стихами и музыкой. Получилось все-таки в три. Эфрос с толку сбил. В два надо было.
А над Пражской весной сгущалась Московская зима. Явно и неотвратимо. А уж когда послышались задорные порывы выйти из Варшавского Пакта, нечего было и сомневаться. Но вторжение, с другой сто­роны, представлялось настолько невообразимым троглодитством, что, стало быть, мало оказалось пяти­десяти лет усиленного режима, чтобы отбить надежду на амнистию.
Троглодиты, разумеется, - но не до такой же степени! Еще 20 августа Михайлов горячо заключал па­ ри: не войдут!
На утро 21 августа назначен был суд над Толей Марченко: ему светил срок "за нарушение паспортного режима" - небольшой, но с угрозой продления с помощью придирок на зоне: давно применяемая подлость.
Это была уже, кажется, третья "ходка" непреклонного диссидента, не признававшего с "этими" ника­ ких компромиссов. Даже Буковского они не так ненавидели, как его. И они убили его в конце концов.
-2 1 августа пробуждение чехов и словаков, а также миллионов советских людей, как и многих других миллионов - было ужасным. Михайлов плелся на Толин суд совершенно раздавленный. Судьи не обма­ нули ожиданий. Толя получил год. На зоне еще добавили.
Лихорадка охватила диссидентов. Что-то надо было делать. Нельзя оставлять без ответа. Еще одно об­ращение-заявление? Вон, Евтушенко не сдержался:
Танки идут по Праге. Тапки идут по правде.
То же самое - но в прозе? Мало. Надо идти на площадь. Статья 190 (3), 3 года. Надо идти. Сговори­ лись развернуть плакаты на Красной площади. Активнейшие деятели. Михайлов сплеснул руками и по­ бежал вечером 24-го отговаривать Ларису Богораз.
- Поймите, - втолковывал он. - Кропотливая черная работа важнее, чем лезть на баррикады. А сейчас
- тем более, когда многие напугаются и отойдут. Вы нужны здесь, а не в тюрьме.
Будучи воспитанным человеком, Лариса Иосифовна терпеливо слушала, а когда надоело, обещала по­ думать.
Утром 25-го примчался к Михайлову Вадик Делоне. "Когда? Где?" - "В 12, на Красной площади. Не ходи, я тебя прошу".
Однако нечего было и заикаться.
- Пока, стагик, - сказал Вадик. - Чегез тги года увидимся.
Широко улыбнулся - высокий, красивый, веселый - преблагополучнейший любимец публики - и ушел. На три года, как и обещал.
Они пришли к Лобному месту и минут пять сидели там на виду с развернутыми плакатами: "За нашу и вашу свободу"; "Руки прочь от Чехословакии!" Затем их повязали. Следствие длилось недолго. Через два месяца уже был суд.
А 1 сентября Михайлов внезапно обнаружил, что он безработный. Кругом звенели школьные звонки, но его это не касалось. Преподавать ему нельзя. Выступать тоже. Все песни для Шекспира написаны - без договора, заметьте, без единой копеечки! И теперь еще большой вопрос, захотят ли оный договор с ним заключать. Он хоть на площадь не ходил, да с ними со всеми и знаком, и подписывал, и распространял. И по вражеским "голосам" его имя звучало не однажды. Небольшая паника охватила его. Жить-то надо. Хо­ тя повсюду повеяло холодом.
Ясно было, что Малой Бронной не следует заключать договор с известным антисоветчиком. Решили, что с ним поделятся из своих гонораров композитор Николаев и переводчик Левин. Так. Что еще можно

сделать для хорошего человека? Театр напрягся и придумал. Михайлов стал музыкальным репетитором, разучивающим с актерами его и Николаева вокальные номера (за что и положили ему 200 рублей). Так он и перезнакомился с половиной труппы, благо спектакль был хорошо населенный, потому что все-таки 30 персонажей, придуманных Шекспиром, к двум свести не удалось. Меньше 15 никак не получалось.
Среди них был Оливер, эгоист и завистник. Его репетировал Гафт. Тогда уже Михайлов понял, что из всех артистов мира это самый огромный. Просто природное изящество и классическая соразмерность частей скрадывали его истинные размеры.
Иногда в отчаянье Валя раскидывал огромные свои руки и восклицал:
- Ну что мне делать с моим талантом?!.
И Михайлов видел, что перед ним Голиаф. Голиафт.
Его персонаж - Оливер - по сюжету пьесы ненавидит родного брата.
Михаилов сочинил его монолог, долго не раздумывая:
Я ненавижу брата! Я ненавижу его! И в этом семья виновата: Зачем не родили когда-то Меня одного?
С тех пор прошло много лет. Да, пожалуй, точно можно сказать: 30. И Гафт вспомнил! В телебеседе с ним зашла речь о Фоменке - и он вспомнил! И спел! Причем несколько раз и на все лады. Михайлов смотрел передачу, гордясь собой: его текст если и не тянул на бессмертие, то на долговечность законно претендовал.
Каневский Леня - теперь украшение Тель-Авивского "Гешера" - играл тирана. У него была своя ария в сцене "Погоня":
Догнать их!
Вперед, закусив удила!
Поймать их!
Пороть за такие дела!
Измену
Сведу на корню.
Когда будет надо,
Я сам прогоню!
Леня пел правильно - но строго на четверть тона ниже, и когда для благозвучия партию рояля снижа­ ли на эту четверть, он тоже снижался. Посему благозвучия достигнуть не удалось. Тирана поручили Леве Дурову. Через 30 лет, встретив Михайлова в каком-то углу, Лева сказал: "А помнишь?" - и тоже спел, без запинки.
Трагическую роль Жака Меланхолика исполнял Александр Анатольевич Ширвиндт. Это была его первая Шекспировская роль. Вторая - Веронский герцог в "Ромео и Джульетте". Там ему было немного работы. У Фоменки - гораздо больше. Он бродил по Арденнскому Лесу, где все стонало от любви, и от­равлял атмосферу горечью своей мудрости. У него был хороший монолог, тот самый, что начинается:
- Весь мир - театр, и люди в нем актеры...
- и далее, о Божественной комедии, а точнее, трагикомедии, человеческой жизни. Читал он его под по­
толком. Художники Эпов с Великановым соорудили золоченое витиевато-ветвистое Древо, где можно
было жить, гулять, свешиваться, перелетать с ветви на ветвь, высовываться из дупла, прятаться в листве,
а самая вершина представляла собою овальную раму фамильного герба, сплетенную из фантастических
листьев и увенчанную оленьими рогами, - и вот в ней-то, в этой раме, и появлялся мудрый и печальный
бродяга в шелковом рубище с красивыми заплатами, и произносил:
- Весь мир театр...
- и далее, до последнего безнадежного всплеска руками вниз и в стороны - мол, что поделаешь? -
Фи - нал .
Роскошное готовили зрелище, правда, очень медленно оно варилось, так ведь шутка сказать - больше двадцати развернутых музыкальных номеров и целых три акта многопланового действа с чередованием и смешиванием комического и трагического - что всегда было опорным столбом Фоменковской карусели.
Все-таки надо было свести Вильяма в два акта.
О, как бы нам, сеньоры, Сыграть не фарс, а сказку
О счастье и надежде, -
Сыграть, пока не скоро Развязка!
Фарс разыгрывался не в театре - в нарсуде на Яузе, в течение трех промозглых октябрьских дней. Суди­ли пятерых демонстрантов, героев 25 августа (шестого, Файнберга, в Питере определили в психушку, а до Наташи Горбаневской очередь дойдет позже). Действо началось как и раньше в таких случаях: в зал прохо­ дила спецобщественность, по пропускам; друзья иностранные корреспонденты (коры, если запросто) око­ лачивались снаружи у выхода; из своих, таким образом, внутри оказывались только свидетели и адвокаты.
Михайлов толокся снаружи, в небольшой толпе сочувствующих, среди которой встретил и двух недав­ них своих учеников-физматиков. Один из них впоследствии сел на 4 года за диссидентство, второй явился в огромных черных очках, явно боялся, - но и не явиться не мог. Не зря все-таки учил его Михайлов.
Однако обнаружилась и другая оживленная группа, студенческо-пролетарского состава. Это были ак­ тивисты-общественники разных московских заводов и комсомольцы оперативных отрядов МВТУ и МГУ.

(Среди них Михайлов также заметил своего физматика, которого, стало быть, недовоспитал). Их задача, как быстро стало понятно, была задираться с собравшимися друзьями подсудимых и попытаться дать этакий идеологический бой - не доводя, впрочем, до рукопашной. Именно идеологический. Разыгрывая из себя случайных любопытных, они быстро превращали разговор в дискуссию. Студенты-оперативники, правда, шибко не старались, а пролетарии моментально доводили дело до лозунгов, вроде:
- Таких давить надо!
Михайлов не выдержал, зацепил одного из молодых автозаводцев за локоток и отвел в сторону. Тот, как ни странно, с живейшим любопытством стал расспрашивать, кто и за что, и даже выражать очевидное сочувствие, - как вдруг, изменившись в лице, громко крикнул:
- Давить таких надо!
Потому что мимо прошел высокий чернобородый со смеющимися злобными глазами. Политрук.
Натужность этой контракции властей была очевидна, и не то что идейной победы, но и собственно ба­ талии не получилось. Друзья подсудимых быстро смекнули, что к чему, и на провокации не поддавались, а пролетарии тоже были не особенно привыкши, тем более, что команды бить не было. Тогда бы - другое дело. Но - не было команды. Они и маялись три дня, как идиоты, помаленьку выпивая в соседнем дворе. И вся их борьба с гнилыми либералами уложилась в одну-единственную гнусность: когда все кончилось, и адвокаты должны были вот-вот показаться в дверях, - оказалось, что машина с цветами для них вскры­ та и пуста. Но Курский вокзал был в двух шагах, с богатыми цветочными киосками на площади, и к вы­ходу адвокатов свежие пышные букеты успели в самый раз.
Конечно, защита была бессильна перед Кремлевскими троглодитами - но зато с помощью адвокатов была восстановлена вся картина судилища, перешедшая затем в книгу Натальи Горбаневской "Полдень" - после чего троглодиты, наконец, добрались и до Наташи, которой досталось страшнее всех из демонст­рантов: Казанская спецпсихушка с принудительным "лечением".
Впоследствии Михайлов сочинил "Адвокатский вальс":
Конечно, усилия тщетны, И им не вдолбить ничего. Предметы для них беспредметны, А белое просто черно. Судье заодно с прокурором Плевать па летальный разбор, Им лишь бы прикрыть разговором Готовый уже приговор.
Ой, правое русское слово, Луч света в кромешной ночи! И вес будет вечно хреново, И все же ты вечно звучи!
В том же октябре Михайлов предстал перед Бобковым - начальником V отдела КГБ, осуществлявшим контроль над идейными диверсантами. Тон беседы был избран вежливый, Михайлова предупреждали, что обо всех его подвигах, в том числе, и о Свердловском, осведомлены, и просили вообще воздержаться от концертов. А взамен обещали не чинить препятствий в творческой работе. Были затронуты и общие проблемы и даже проявлено определенное понимание, и Михайлов даже удивился, как по-человечески с ним говорят, но Бобков сказал, тем же серьезным и проникновенным тоном:
- А вы знаете, что если бы мы не вошли в Чехословакию, завтра там были бы немцы?
И Михайлов сразу внутренне сник и даже обиделся, - за какого же лопуха держит его начальник?
Одной рукой Фоменко помаленьку двигал Шекспира к премьере - другой рукой (и ногой, и всем во­ обще остальным телом) он раскручивал замечательное действо в своем студенческом театре при МГУ на Ленгорах:
" ТА ТЬЯШНДЕНЬ, ИЛИ РУСИ ЕСТЬ ВЕСЕЛИЕ ПИТИ ".
Собрал он множество текстов на эту богатую тему. Устроил из них многокрасочную композицию и с наслаждением полного хозяин-барина (в отличие от Малой-то Бронной, где тебе и дирекция, и партком, и уже репетирующий свою "Джульетту" Эфрос, постоянный, блин, эталон для там и тут занятых актеров) царил, витал и священнодействовал среди обожающей его талантливой молодежи. Атмосфера была сту­дийная, т.е. все творилось на бескорыстнейшем энтузиазме, товарищество было абсолютное, ничуть не тронутое ядом актерского самолюбия и неудовлетворенных претензий. Михайлов без труда вовлекся в их компанию и, по предложению Фоменки, даже малость порежиссировал в новелле о пьянстве времен Пет­ ра Великого, заставив бледного от мальвазии самодержца взбежать по трупам павших на пивную бочку и, сверкая глазами, вскричать, яростно ткнув перстом себе под ноги:
Отсель!
Грозить мы будем шведу!
Михайлову и за драматурга пришлось поработать, смонтировать разрозненные тексты для портрета еще одного любителя выпить - графа Федора Толстого - в окружении всего женского состава труппы, махавшего на румяного красавца разнообразными веерами.
И за актера случалось повыступать, было дело, сидел он задумчиво в старинном кресле, в гусарском кивере и мундире, пощипывал наклеенный ус, поигрывал на гитаре и задушевно напевал Дениса Давыдо­ ва на собственный мотив:
Где друзья минувших лет? Где гусары коренные - Председатели бесед, Собутыльники лихие?

Эта лирическая ностальгия по студенческому гусарству, молодому дружеству была присуща Фоменке, оказывается, всегда - ему, насмешнику, ему, созидателю и разрушителю масок, ему, мастеру ироническо­го сарказма и самого брутального эпатажа, бесконечно далекому от сентиментальных соплей и размазы­ вания манной каши по стене.
При всем своем невероятии он всегда был любитель посидеть за столом с бывшими своими студийца­ ми или студентами, безусловно предпочитая самое немудрящее застолье самым престижным тусовкам. Совсем не тусовочный человек. Бывало, соберутся все эти Галки, Зойки, Нинки, 60-летние пединститут- ки, да за бутылочкой и попросят:
- Петь! Спой "Странное дело".
Он безо всякого жеманства легко поднимется, упрется кулаками в стол, сделает зверское лицо и, оска­ лившись, зачастит:
- Странное дело, непонятное дело... - а дальше густопсовый виртуозный мат. Публика хохочет.
За вычетом мата весь "Татьянин день" и был озорным застольем русского студенчества - праздником. И сыгран, соответственно, 25 января. Но уже 69-го года. В том же 69-м закончилась и вся эта Шекспиров­ская эпопея.
Довольно много музыки набралось в спектакле, Михайлова 15 номеров, да Николаева К), да чистой му­ зыки - танцевальной, виньеточной, фоновой - минут на 20. Словом, Николаеву с дирижером Кремером пришла в голову естественная мысль: составить сюиту из Шекспировской музыки, сочинить изящный текст, поясняющий, кто есть кто и отчего вдруг запел, да и исполнить этот музыкальный пересказ спектак­ ля силами университетского оркестра в клубе МГУ - только не на Ленгорах, а на Моховой. А то что же зря музыке пропадать. А Кремер как раз и дирижировал - и в спектакле, и в университете, был весь в материа­ле и полюбил его на всю жизнь. Михайлов немедленно включился и сел сочинять связующую нить.
Естественно, поставить это дело предложили Фоменке, из расчета, что музыкальная сюита послужит спектаклю ярким анонсом. Но Петр Наумыч отнесся к замыслу холодно, ему почудилась измена общему делу, ставить отказался, только попросил, чтобы сюиту все-таки играли после премьеры - да оно так и выходило, потому что сдача спектакля ожидалась в марте, а сюита поспевала только к июню.
Однако ни в марте, ни в апреле премьеры не было, тяжко и как-то натужно тащился этот воз, окру­женный к тому же какой-то пристальной враждебностью партийного начальства, влезавшего во всякую мелочь с крикливыми требованиями, - например, спустить Ширвиндта с его коронным монологом с вер­ шины золотого Древа к подножью. Нет, и этого мало. Убрать его к порталу, нехай произносит свою мрачную речь как бы самому себе и не мешает общему оптимизму. От таких советов и агнец озвереет, а Фоменко - не агнец, нет. Но был он мрачен не столько даже поэтому, сколько из-за малоподвижности воза: не выгорало дело, не складывались звуки в аккорд.
А у Кремера на Моховой, напротив, все кипело и летело к цели. Нашлись хорошие вокалисты. Из сту­
дии "Наш дом" прибежал Саша Филиппенко на роль Шута и Связующей Нити. Осталось дождаться пре­
мьеры на Малой Бронной. П
Она состоялась в конце мая. Сначала, как водится, сдавали начальству. Да, была такая процедура^ В / пустом зале перед десятком начальников (Горотдел, Минкульт, Партком) игрались все три акта, полный ' спектакль в полной тишине, ибо начальству реагировать во время госприемки не положено.
Напомню, дело осложнялось участием Михайлова. Формально - его не было. Ни в афишах, ни в про»? граммках. В зале - тоже. Ни в одном темном углу не наблюдался соавтор Шекспира.
Но начальство, во-первых, не любило Фоменко и всегда подозревало в нем идейного врага. И, конеч­ но, слышало, что он сотрудничал с Михайловым, антисоветчиком. И напряженно всматривалось, не про­явятся ли какие-нибудь гнусные признаки этого сотрудничества.
А Михайлов тем временем сидел в кафе через улицу от театра и с нетерпением ждал сведений. В ан­трактах к нему забегали то Лева Дуров, то Валя Смирнитский - докладывали обстановку: сидят, молчат.
Спектакль был принят и даже с совсем немногими поправками. Гнусных следов замечено не было. Можно играть. И Шекспир благополучно поехал себе на гастроли в Одессу. И можно было выпускать на клубную сцену МГУ давно готовую сюиту.
Михайлов тогда работал в Саратове и прилетел в Москву за день до ее премьеры.
- Все готово! - кричал ему Кремер по телефону. - Все хорошо! Боимся только - народу будет мало: у
студентов сессия, у людей отпуска. Давай обзванивай всех, кого сможешь. Хоть партер заполнить.
И Михайлов совершил на радостях роковую ошибку. Он посадил на телефон Петра Якира, лучшего обзвонщика в мире. И тот замечательно справился с задачей.
На следующий день в назначенный час в зале клуба на Моховой народу было битком. Публика отчет­ливо делилась на три неравные части. Наименьшая группа состояла из принаряженных родственников и друзей оркестра с вокалистами. Половину публики составлял цвет московских антисоветчиков и дисси­дентов с Петей Якиром и Наташей Горбаневской во главе. Остальная публика представляла собою отряд лубянских следопытов, и оперативных студентов МВТУ и МГУ. Судя по всему, ожидалось вооруженное восстание, не меньше.
Пошел занавес, зазвучала музыка. В зале смеялись и аплодировали. Оперативники и лубянщики рас­ слабились. Некоторые даже подхлопали. Саша Филиппенко блистал. Антисоветчины не было даже в под­ тексте. Правда, после заключительной овации просили бисировать куплеты придворного интригана:
И хотя ты хороший малый, Чем помочь, я не знаю сам. Что ж, пожалуй,
что ж, пожалуй, Перед казнью - яду дам. Ядудам, ялу дам, ядуда-дуда-дудам.
Горбаневская хохотала на всю Моховую. Это единственное, что могло настораживать.

Но вождь университетских коммунистов Ягодкин на следующий же день сорвался с цепи.
Дальнейшее представление сюиты было запрещено.
Директор клуба МГУ был снят с работы.
Выговоры и вызовы на ковер посыпались один за другим.
Послышались формулировки: "Антисоветское сборище"; "Идеологическая диверсия"; "Заведомая про­вокация"; "Сговор Якира и Фоменко".
Вот это-то было особенно ужасно. Вот где аукнулся тот шустрый молодец, что вертелся в Крыму по­ одаль. Вот где отозвались обиженные топтуны Киева. Вот как оправдалась мрачная неприязнь Фоменко к злосчастной сюите.
И Ягодкин прихлопнул и "Татьянин день", и вообще Театр на Ленгорах.
А заодно и студию "Наш дом", откуда был завербован Филиппенко.
И шум от всего этого произошел такой, что после десятка представлений спектакль "Как вам это по­ нравится" был снят с репертуара Малой Бронной.
И больше никогда не был восстановлен.
Лишь через 10 лет Фоменко и Михайлов взяли реванш. Пользуясь служебным положением (он был главным режиссером Ленинградского Театра Комедии), Фоменко все-таки поставил эту историю, с теми же персонажами, с той же музыкой - но в вольной интерпретации Михайлова. Это теперь называлось: "Сказка Арденнского леса", герои, как и прежде, изъяснялись белым пятистопным ямбом, сюжет в общих чертах соблюдался - но никакой тяжеловесности, никакой архаики, юмор полон изящества, и во всем, в должной мере, чувствовалась та необходимая доля эротики, без которой нет театра - как говаривал Ста­ ниславский и всю жизнь повторял Петр Фоменко.

Московские кухни
(Из недавнего прошлого)
Чайхана, пирожковая-блинная, Кабинет и азартный притон, И приемная зала гостиная, По-старинному значит: салон, И кабак для заезжего ухаря, И бездомному барду ночлег - Одним словом, московская кухня: 10 метров на 100 человек!
Стаканчики граненые,
Стеклянный разнобой,
Бутылочки зеленые
С той самой, с ей, родной,
Ой, сколько вас раскутано
Под кильку и бычка
И в грязный угол сгружено
На многие века!
Стаканчики граненые,
А то и с коньячком!
Ой, шуточки соленые
Об чем-нибудь таком!
А трубочно-цыгарочная
Аспидная мгла!
А "семь сорок" да цыганочка -
Эх! Ну-ка, хором и до дна!
Эх раз, еще раз!
Лехаим, бояре!
Да, бывало, пивали и гуливали, Но не только стаканчиков для Забегали, сидели, покуривали, Вечерок до рассвету продля. Чай, стихов при огарке моргающем Перечитано-слушано всласть, Чай, гитара Высоцкого с Галичем Тоже здесь, а не где, завелась.
Чай да сахар, да пища духовная, Да еще с незапамятных пор Наипервейшее дело кухонное -Это русский ночной разговор, Где все время по нитке таинственной, От какого угла ни начни, Все съезжается к теме единственной, Словно к свечке, горящей в ночи.
- Россия, матерь чудная! Куда? откуда? как? Томленье непробудное, Рывки из мрака в мрак... Труднее и извилистей Найдутся ли пути? Да как же: столько вынести И сызнова нести!
О, "черные маруси"! О, Потьма и Дальстрой! О, Господи Исусе! О, Александр Второй! Который век бессонная Кухонная стряпня...
И я там был,
Мед-пиво пил,
И корм пошел в коня.

Театральный эпилог
Актеры:
Слава отважным героям! Слава великим поэтам! Слава бессмертным легендам! Ура! Ура! Ура! Подвиг души благородной Пусть вам послужит примером, Яркой звездой путеводной Пусть вам послужит! А нам пора.
Как только этот занавес дадут последний раз,
Последний прозвучит аплодисмент, -
Коня, копье и щит
сдадим мы в реквизит,
Сдадим - и, уходя, потушим свет.
И сняв долой парик седой и бороды отклеив,
Мы пустимся в обычные дела-дела-дела,
И нет,
И не было героев и злодеев,
И подвигов во имя добра и зла.
А есть одиннадцать часов и выход из театра,
Есть дети, и семья, и дом родной (ой, ой!),
Есть летние гастроли, репетиции назавтра
И в пятницу законный выходной.
Есть роли,
Гастроли,
Успех - чего же боле?
И слава богу, что никто из нас
В жизни не осмелится накинуться на мельницы,
Имея на голове дырявый таз!
Человек из зала:
Только я, очарованный зритель, Глубоко потрясенный до слез, Я ведь брошу родную обитель И коня оседлаю всерьез! И поеду скакать и бороться Против темных таинственных сил, Ибо есть на земле благородство: Я в себе его вдруг ощутил!
И в беде никого не покину, И удары приму на себя, И наверно - конечно! - погибну, А потом вы играйте меня...
Актеры:
В добрый путь!
Мы смеяться, не станем.:.
А когда утомишься от ран -
Приходи:
Мы еще раз обманем,
Ты умеешь поверить в обман!..
Ты умеешь поверить...

Сказка Арденнского леса
(По сюжету Шекспира) Пролог
Медам! Месье! Синьоры!
К чему играть спектакли?
Когда весь мир - театр,
И все мы в нем - актеры,
Не так ли? Не так ли?
Медам! Месье! Синьоры!
Как жаль, что в общей драме
Бездарные гримеры,
Коварные суфлеры -
Мы сами. Мы с вами!
О, как бы нам, синьоры,
Сыграть не фарс, а сказку
О счастье и надеждах -
Сыграть, пока не скоро
Развязка... развязка!
О мир, где вместо падуг
Над нами арки радуг.
Где блещет вместо ламп - луна,
Где мы - играем слабо:
О, как бы нам хотя бы
Не путать амплуа!..
Амплуа?!
Оп-ля-ля!
Пускай блондина играет блондин,
И никогда - брюнет.
А то перепутаем все как один
С черным белый цвет!
Пускай врача играет врач,
И никогда - палач.
А то, чуть запор, он хвать за топор,
И нет живота, хоть плачь!
Пускай корона венчает того,
Кто в самом деле - лев!
А примутся уши расти у него -
Тут же заприте в хлев!
Не дайте шакалу сыграть овцу,
Копейке лезть в рубли,
Но дайте певцу - и только певцу! -
Считать, что он пуп земли!
Вон вы, чья важность и полнота
Видны издалека:
Идите сюда, на роль шута
И Джона-простака!
А вас, наверно, сама судьба
Прислала в этот день:
У нас пустует роль столба,
А вы же здоровый пень!
Эгей! А ваша прыть и стать, И хитрость, и отвага Вполне годятся, чтоб сыграть Макбета или Яго!

Эгей, синьоры, к нам! Эгей,
Синьоры, к нам, сюда!
И кто из вас герой,
И кто из вас лакей,
И кто из вас герой-лакей -
Укажем без труда!
И только вы, красавицы, Так прелестны, так уместны В роли нежных дам!.. Как вам это нравится? Как это нравится вам? Медам! Месье! Синьоры! Как это нравится вам?
Комментировать (5 Комментарии)

Комментарии :: 5
Сергей Судаков
Отправил Guest дата 2005-11-08 11:40:31
Я совершенно счастлив видеть вас на сайте Валерии. Это говорит о влиянии и безусловном успехе сайта. Ваши рассказы от Михайлова бередят душу, утверждают в стойкости и необходимости противостояния тем, чьим дням властвования уже начат Божий отсчет. С искренним уважением.
Светлана
Отправил Guest дата 2005-11-09 02:22:47
Уважаемый Юлий, 
Ваш рассказ многое дополняет к Вашему портрету, который сложился о Вас по Вашим песням. Вы очень спокойно упомянули о давлении администрации, которое все мы в ту пору познали, независимо от того, в какой области пришлось работать. В искусстве это было особенно ощутимо. Ваше описание концерта на Моховой - великолепно
Александр
Отправил Андреевский Александр дата 2007-03-23 17:56:33
Мне стыдно, что раньше не прочёл эти замечательные кимовские тексты  
и не оставил восторженный отклик! Каюсь и исправляюсь! :-)  
С глубоким уважением, восхищённой улыбкой  
и самыми добрыми пожеланиями, 
Александр
Шекспировские страсти Юлия Кима
Отправил 'Гость' дата 2008-01-29 15:18:28
Наступил ХI-й век и, казалось, что все, кого я знал в ХХ-м (даже самого себя!) остались в нём навсегда!.. Все мы перешагнули через вековой порог, но всё равно что-то самое главное не взяли с собой. Так мне казалось. Ах, как же я ошибался! Не только наши привычки, но и воспоминания, словно преданные ручные звери, бегут рядом с нами! И не надо оглядываться, чтобы, прищурившись, рассмотреть что-то на горизонте Прошлого. Оно всегда возле нас!  
Недавно директор филиала Маяковки пригласил меня на премьеру Островского "На бойком месте". И так Судьба подстроила, что сидели мы рядом с Юлием Кимом. Не знаю, понравился ли ему спектакль - смеялся он мало, и его грустные глаза, казалось, были ещё грустней. Я думаю не из-за спектакля (который, впрочем, не был шедевром!) - просто рядом с ним незримо сидело его Прошлое. И в тот вечер, оно было в грустных одеждах... 
А между тем, для меня Ким - это человек Иронии, Мудрости и Настоящей Поэзии в мире Прозы.  
Мне очень хотелось с ним поговорить, но он был занят разговором с одним милым человеком. Я лишь мысленно пожелал ему здоровья. Всё остальное ручными зверями лежало у его ног и охраняло его трудную и прекрасную Судьбу!..
Новая песня о Путине "Внутренний голос"
Отправил Ким Юлий дата 2013-03-04 03:01:48
Новую песню о Путине "Внутренний голос" можно прослушать по линку 
http://www.sovsekretno.ru/articles/id/3338/  
Впервые песня была исполнена на вечере памяти правозащитника Анатолия Марченко.  
Юлий Ким

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста, зарегистрируйтесь и войдите как авторизированный пользователь.
Последнее обновление ( 06.11.2005 г. )
 
 
...