Остров Андерс

     Литературный клуб
          Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
Andersval Web Site
Проза

Последние поступления

Нет объектов для отображения!

Календарь

«Сентябрь 2016 
ПВСЧПСВ
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930   

Кто сейчас на сайте?

Favorites

Театральные антракты в «Марсе»

Версия для печати Отправить на E-mail
Рассказы
Автор Бизяк Александр   
03.11.2005 г.
Комментировать (8 Комментарии)

Звонит приятель и предлагает вместе с ним пойти в театр.
Дурацкий розыгрыш? Подначка? Пьяный бред? Да вроде нет, голос Ариана совершенно трезв и деловит. Тем более, звонок раздался в одиннадцать утра, Ариан звонит с работы.
– Алло! Ты где?! – злится Ариан.
– Я здесь. Что ты там несешь? Какой еще театр?!
– Театр имени Ермоловой, – цедит в трубку Василевский. – Михаил Булгаков, «Бег». Премьера. Билеты у администратора. Подробности при встрече. Начало в семь. – И после паузы:– Ты знаешь, где находится театр?
– Если честно, нет. В Москве их столько…
– Помнишь закусочную «Марс»?
– Конечно! На Горького, возле Телеграфа.
– Верно. Так вот, Ермоловский – в соседнем доме.
– Так бы сразу и сказал.

– Убедительная просьба, – предупредил приятель, – приходишь трезвым и без опоздания! – И бросил трубку.
Предложение приятеля выбило меня из колеи. Я долго сидел у телефона и мучительно раздумывал. Нет, что-то здесь не так. Но что? …
Дело в том, что с Василевским у нас давно был разработан свой эзопов язык. Если он звонил с работы, а рядом находились сослуживцы, или я звонил ему из дома, а за моей спиной назойливо маячила жена, в нашем лексиконе звучали адреса: «Политехнический музей», Ленинка, библиотека имени Ушинского, «Дом книги» на Калининском, Третьяковка, выставка филателистов на Кузнецком… Это означало: встречаемся в закусочной на Самотеке, в пельменной на Люсиновке, в пирожковой на «Тургеневской», в шашлычной на Октябрьской. Летом, в жаркую погоду, договаривались встретиться где-нибудь на воздухе, на Ленинских горах, в укромном месте (подальше от ментов). На этот случай была отработана легенда: перечитать любимых нами Сумарокова, Державина, Тредиаковского…
Если Ариан звонил из дома, его мать Ада Николаевна, женщина наивная и беспредельно обожающая сына, приходила в трепетный восторг от названных имен:
– Ах, был бы жив отец… Как бы он тобой гордился!
У моей жены Людмилы, филолога, кандидата педагогических наук, упоминание имен великих классиков восемнадцатого века, напротив, вызывали яростный протест:
– Циник! – бросала мне в лицо жена-филолог. – Литературный проходимец! Ты не имеешь права тревожить всуе эти имена! Они – предтечи Пушкина!
Я кричал в ответ, что нам с Арианом никто не запретит читать друг другу вслух Тредиаковского и Сумарокова и наслаждаться одами Державина. (На самом деле имена вышеперечисленных пиитов означали следующую версию: на водку денег нет, травиться будем Солнцедаром). Вспыхивал литературный диспут, переходящий в бурный бытовой скандал.
– Никаких встреч с Василевским на Ленинских горах! – заявляла мне жена.
Я запальчиво выкрикивал:
– Долой цензурные запреты! Почему Герцену и Огареву было можно, а нам с приятелем нельзя?!
– Они на Ленинских горах не выпивали! Они давали клятву!
– И мы дадим друг другу клятву.
– Какую клятву?! – жена нервически смеялась. – Завязать с портвейном и перейти на водку?
Оскорбленный в лучших чувствах, я демонстративно бросался к стеллажу, лихорадочно выдергивая с полки предтечей Пушкина. Одно незаметное для жены движение – и на дно портфеля мягко опускались две порожние бутылки, которые я прятал за томиком Тредиаковского. (В те времена, кто помнит, алкогольные напитки продавались исключительно в обмен на стеклотару).
Так, соблюдая суровые законы конспирации (хотя, как видите, случались и провалы), осуществлялись наши частые контакты с Арианом. Помимо вышеназванных шифровок в нашем арсенале имелось много других условных адресов, явок и паролей. Обнародовать сейчас я их не буду, не имею права. По закону срок давности секретной информации истекает только по прошествии пятидесяти лет.
Единственное, в чем ответственно могу признаться, что в нашей подпольной алкогольной практике никаких театров не было. Ни драматических, ни музыкальных. И не только потому, что бытовало мнение, что театр отмирает, что его дни безнадежно сочтены и очень скоро его окончательно убьет кино. На этой смелой версии тогда настаивали многие, вспомните хотя бы кинорежиссера Михаила Ромма.
Я не любил театр еще и потому, что в детстве получил тяжелую эстетическую травму, от которой не оправился до сих пор. Среди многочисленных соседей нашего двора жила ведущая актриса ТЮЗа Александра К., а для обитателей нашего двора – просто Шурочка. Правда, было Шурочке уже под сорок, но об этом официально знали только паспортистка ЖЭКа и начальница отдела кадров детского театра. Все остальные, конечно тоже знали, но не хотели в это верить. Шурочка была стройна, легка, красива и, как многие актрисы, симпатично легкомысленна. Она имела четырех мужей, изменила пятому и в результате снова разошлась. Но при этом не только не грустила, а напротив – заливчато смеялась: «Ай, оставьте! Будет утро, будет муж…». И действительно, по утрам она редко просыпалась в одиночестве.
Шурочка была из тех натур, которые не переносят вакуума, будь то сцена, репетиция, собрание, худсовет, заседание профкома или ее широкая двуспальная кровать. Часто, просыпаясь после загульной артистической пирушки и обнаружив у себя в постели молодого незнакомого мужчину, она с любопытством смотрела на него и вдруг цитировала Пушкина: «Здравствуй, племя младое, незнакомое!» И произносилось это так непринужденно, так легко и весело, что им обоим сразу хотелось петь. И они, действительно, взявшись за руки, в постели, начинали петь. Дуэтом.
Говорили, что на гастролях то ли в Сызрани, то ли в Чебоксарах, то ли в Сыктывкаре у нее родился сын. Сынка назвали Гришей. Шурочка тогда была задействована в трех ответственных спектаклях, и Гришеньку до конца гастролей пришлось оставить у какой-то женщины в деревне. Ни имени кормилицы, ни названия деревни, ни района, ни области Шурочка не помнила.
Шурочку любили все. Но я любил ее сильнее всех. Мне тогда исполнилось двенадцать лет, я учился в пятом классе. Я ходил на все ее спектакли. «Ромео и Джульетту» не пропустил ни разу. Это была лучшая Джульетта за всю историю театра. Во всяком случае, так мне тогда казалось . Когда Шурочка, отравленная ядом, медленно оседала на подмостки сцены и в мучительных конвульсиях тихо угасала, я, не в силах сдерживать рыдание, выбегал из зала.
Я запустил учебу. Маму часто вызывали в школу. Меня таскали к завучу по фамилии Рябуха. На Совете класса грозились исключить из пионеров. Отец бил меня пластмассовой линейкой и счетами с деревянными костяшками (отец служил бухгалтером на районной продуктовой базе).
Я стоически молчал, не проронив ни слова. О моей любви не знал никто. Я мечтал только об одном: скорее кончить школу, поступить в театральный институт, а затем выйти на подмостки ТЮЗа, чтобы сыграть Ромео. Возлюбленного Шурочки. Я не учел только одного: мой путь к Ромео займет не менее одиннадцати лет. Шурочке-Джульетте стукнет пятьдесят. Но об этом я тогда не думал. Я бредил Шурочкой.
И вот как-то раз я случайно подслушал разговор актрисы с соседкой тетей Аней. Шурочка доверительно сообщила тете Ане, что давно, чуть ли с первого замужества, страдает газами желудочно-кишечного тракта. Что газы мучают ее настолько, что она едва дотягивает до финальной сцены шекспировской трагедии. Так вот откуда у Джульетты эти страшные конвульсии в конце спектакля – обожгла меня шальная мысль.
Я проболел всю вторую четверть, прихватив зимние каникулы и начало третьей четверти. Ни участковый врач, ни узкие специалисты не могли определить мою болезнь. Жизнь для меня лишилась смысла. Юная Джульетта с пучащими газами в одно мгновение превратилась в старуху Изергиль.
С тех пор театр я возненавидел.
Эту историю я так подробно рассказал только потому, чтобы стало ясно, насколько дико прозвучало предложение приятеля отправиться в театр. В довершение добила оскорбительная фраза друга: «Приходи трезвым и без опоздания». После мучительных раздумий я перезвонил приятелю:
– Ты действительно намылился в театр?
– Вполне, – ответил Ариан и загадочно спросил, – хочешь познакомиться с гестаповцем Щегловым?
– Какой еще гестаповец Щеглов?!
– Тот самый, который, прикинувшись страховым агентом, выпытывал у русской пианистки Кэт – кто отец ее ребенка.
– А что он делает в театре? Тоже страховой агент?
– Он актер.
– А ну дыхни! – приказал я Ариану.
– Да я трезв с семи утра! – взорвался Василевский. – Пойми, Щеглов играл гестаповца в «Семнадцати мгновениях весны», а сейчас играет в «Беге»!
– Но какого черта он оставляет нам билеты?
– Объясню при встрече, – оборвал меня приятель. – Все, пока! И не забудь предупредить жену!
Я перезвонил Людмиле на работу, начал сбивчиво рассказывать о страховом агенте (по совместительству гестаповце), о русской пианистке Кэт, о булгаковской премьере. Жена нервно рассмеялась:
– Уж лучше отправляйтесь на Ленинсктие горы декламировать Тредиаковского!
– Но мы действительно идем в театр!
Жена бросила трубку. Я снова позвонил:
– Обещаю: когда вернусь, перескажу спектакль до единой реплики.
– Можешь вообще не возвращаться, – ответила жена, и в трубке вновь раздались частые гудки.
На душе было омерзительно. Я проклинал Ермоловский театр с его булгаковской премьерой, гестаповца Щеглова, цензуру, зачем-то разрешившую спектакль, проклинал приятеля, затеявшего всю эту чехарду.
Но, так или иначе, в театр я поехал, все еще надеясь, что затея Ариана на деле обернется неуклюжей шуткой.
Я безошибочно нашел закусочную «Марс». Рядом с «Марсом» толпились люди. Интеллигентность публики убеждала в ее полной непричастности к закусочной. Все были заняты поисками лишнего билетика. Это были театралы.
Так вот она какая – театральная Москва, подумал я, с жадным любопытством всматриваясь в лица.
Через несколько минут в толпе я обнаружил Ариана. Отыскать его было нетрудно: всем своим обликом он резко выпадал из общей массы театрального бомонда.
Протискиваясь сквозь бурлящую толпу, Ариан настойчиво повел меня к окну администратора. Я все еще сопротивлялся, просил приятеля одуматься, предлагал закончить этот цирк. Но Василевский был неумолим.
– Запомни этот день! – укоризненно стыдил меня приятель. – Через много лет ты о нем расскажешь внукам. Они будут завидовать тебе.
Пригнувшись к окну администратора, Ариан громко произнес:
– Я Василевский Ариан Кузьмич!
Прозвучало это так, как если бы он был не Василевский Ариан Кузьмич, а Станиславский Константин Сергеевич.
– Да-да, – угодливо откликнулся администратор. – На ваше имя оставлен пригласительный билет на два лица.
Ариан пригнул меня к окошку и предъявил администратору мое лицо.
– Артист Щеглов просил вам передать, чтобы вы не беспокоились, – сообщил администратор. – Он вас обязательно найдет.
– Послушай, – спросил я Ариана, – откуда взялся этот страховой агент? Где ты мог с ним познакомиться?
– Не помню. На чьем-то дне рождения.
Прозвенел звонок. Мы медленно направились к контролю. Десятки рук тянулись к нам, вымаливая лишние билеты. Называли астрономические цены. Один фанат даже сорвал с себя замшевую куртку, предлагая за билет. Мы стоически сопротивлялись.
И тут, перед тем как протянуть билеты контролерам, мы вдруг, не сговариваясь, встали. Я испытующе посмотрел на друга:
– Решайся, Ариан! Еще не поздно…
Ариан молчал.
Я продолжал настаивать:
– Махнем билеты, закатимся в «Казбек». Ну же!
Прозвенел второй звонок.
– Молодые люди, вы заходите? – нетерпеливо спросила контролер.
Василевский встрепенулся, его скулы побелели, губы стали жесткими, в глазах мелькнули злые огоньки.
– Да, мы заходим, – решительно ответил он.
Сделав над собой последнее усилие, Ариан протянул старушке-контролеру влажный скомканный билет – свидетельство неимоверных внутренних борений.
Через секунду все было кончено. Оторван контрольный корешок, и входной билет, за который только что я мог заполучить сверхмодную замшевую куртку, в одно мгновение утратил цену.
Тяжело вздохнув, я вслед за Арианом медленно вошел в фойе.
У нас оказались прекрасные места: партер, самый центр второго ряда. Хотелось поскорее сесть, откинуться на спинку кресла, прикрыть глаза, забыться от недавно пережитого. Но, не успев расслабиться, мы услышали конфиденциальный шепот сидящей рядом дамы в дорогом вечернем платье.
– Обычно здесь сидят работники горкома партии, – доверительно зашептала дама. – Вы, молодые люди, из комсомольских органов?
– Мы из Госстраха, – раздраженно ответил Ариан.
Тут стала гаснуть люстра, в зале наступила тишина и сделалось темно. Сцена тоже была объята мраком. Так продолжалось несколько томительных минут. Ариан глухо проворчал:
– Пробки, что ли, выбило у них?
На нас неодобрительно зашикали.
– В зале есть электрики? – спросил я голосом идиота – переростка.
И тут со сцены, из темноты, донесся хриплый – то ли простуженный, то ли прокуренный, то ли с перепоя – голос. Слов не разобрать, но голос был противный. Ариан прислушался:
– По-моему, это Щеглов…
Наконец темноту пробил слабый луч софита, выхватив на сцене скупо освещенную свечами внутренность монастырской церкви. Неверное пламя вырвало из тьмы конторку, в которой продаются свечи, широкую лавку, окно в решетке, лик святого и группу серафимов с поднятыми крыльями.
Озираясь по сторонам, на авансцене появилось существо мужского пола, в буденовке и с фонарем в руке. Вглядываясь в зал, буденовец, без всякого энтузиазма, глухо произнес:
– Начинаем о революции рассказ…
– Щеглов! Это Щеглов! – воскликнул Ариан.
Я пригляделся к буденовцу Щеглову. Узнать в нем страхового агента из «Семнадцати мгновений» было невозможно, хотя что-то гестаповское настойчиво проглядывало.
Буденовец размахивал «летучей мышью» и со сцены уходить не торопился. Приставив козырьком ладонь ко лбу, он упорно вглядывался в зал. Взгляд его блуждал по лицам зрителей первых трех рядов.
Сидя в двух шагах от сцены, я услышал, как за кулисами кто-то приглушенно прорычал:
– Щеглов, покинь площадку!
Но Щеглов не уходил, продолжая вглядываться в зал.
Ариан пригнулся и, прикрыв лицо рукой, с опаской прошептал мне:
– Он ищет нас.
– Зачем?
– Не знаю, но догадываюсь…
Я тут же вспомнил слова администратора: «Щеглов просил вам передать, чтобы вы не беспокоились. Он вас обязательно найдет».
Тем временем буденовец все ближе приближался к краю сцены, рискуя оказаться в оркестровой яме. Мне стало жаль Щеглова:
– Ариан, пожалей буденовца, не прячься. У него могут быть большие неприятности.
Меня поддержала дамочка в вечернем платье:
– Молодой человек, прислушайтесь к товарищу. Вы рискуете сорвать премьеру.
На нас зашикали из соседних кресел:
– Привстаньте! Пусть он вас увидит!
Щеглов продолжал настойчиво размахивать «летучей мышью».
Ариан нехотя привстал и махнул буденовцу рукой.
У того на загримированном лице вспыхнула счастливая улыбка. Щеглов расправил плечи, стянул с головы буденовку и вытер ею пот со лба. С харкотинкой прокашлялся и зычным голосом горлана-главаря произнес свою единственную реплику:
– Начинаем о революции рассказ!
– Давно бы так… – проворчали сзади.
Прихватив фонарь, буденовец сдвинулся на задний план.
На сцену дали слабый свет, и тут же появились силуэты действующих лиц: Серафимы, Голубкова и химика Махрова. На скамейке, под попоной, лежал генерал Чарнота, изображая роженицу Барабанчикову.
Спустя некоторое время на сцене обозначился монах. Задув все свечи, кроме одной, он испуганно обратился к персонажам пьесы:
– Отец игумен спрашивает, документы ли у вас в порядке, господа честные?
Серафима, Махров и Голубков достали документы. Роженица Барабанчикова из-под попоны высунула слабеющую руку и положила паспорт на свой огромный выпирающий живот.
И тут послышалось бренчанье шпор и громкие шаги. На сцену вихрем влетел красный командир полка товарищ Баев. Его короткий полушубок был забрызган грязью.
– У, гнездо! – выругался Баев. – Ты, святой папаша, где винтовая лестница на колокольню?
– Здесь, здесь, здесь… – Монах в страхе попятился назад.
Баев подозвал буденовца Щеглова:
– Посмотри!
Тот только этого и ждал: прихватив фонарь, он тут же смылся в боковую дверь.
– Был огонь на колокольне? – пытал монаха командир полка.
Тот залепетал:
– Что вы, что вы, какой огонь!
– Шпионы! Я вас всех поставлю к стенке! – грозился Баев. – Генералу Черноте махали фонарями?
– Господи, да что вы! – монах перекрестился.
Вдруг я увидел, как с правой стороны от сцены чуть сдвинулась портьера, скрывающая боковую дверь зрительного зала. Дверь осторожно приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась мужская волосатая рука с зажженным фонарем. Слабый отблеск фонаря выхватил из темноты лицо… буденовца Щеглова. Сначала я подумал, что это режиссерские изыски, поиск новых театральных форм. Но, приглядевшись, понял: что-то здесь не так. Поведение Щеглова вызывало подозрение: фонарь в его руке то исчезал за шторой, то появлялся вновь. Я толкнул Ариана в бок и кивнул в сторону портьеры:
– Смотри, он подает сигналы.
Взгляды Ариана и Щеглова встретились. Фонарь в руке буденовца призывно заплясал.
– Он зовет на выход, – прошептал я другу.
– Вижу…
Ариан попытался отмахнуться от буденовца, но не тут-то было. Тот демонстрировал упрямство, сравнимое разве что с большевистским фанатизмом. Он так размахивал горящим фонарем, что ненароком мог поджечь портьеру.
– Вставай, пошли. Он не отвяжется. – Ариан поднялся. Я за ним.
Мы пробирались к выходу, спотыкаясь о мужские и женские колени, отдавливая ноги, валились на чью-то грудь, руками упирались в чьи-то плечи, дышали в чьи-то лица. Мужчины под нами тихонько матерились, женщины стонали.
Не успели мы выскользнуть в фойе, как Щеглов, не говоря ни слова, потащил нас к выходу.
На улице прохожие от нас шарахались. И было от чего. Давненько москвичи не видели на улицах столицы буденовца, да еще с зажженным фонарем.
Выскочив на тротуар, Щеглов тут же скрылся за соседней дверью. Мы бросились за ним и оказались, как вы конечно догадались, в «Марсе». Только здесь, в закусочной, беглый красноармеец перевел дыхание.
Я был счастлив столь неожиданным развитием событий. После зрительного зала вдруг оказаться возле барной стойки! Виду я, конечно, не подал, но Щеглов тут же разгадал во мне родственную душу. Отставив в сторону фонарь, дружелюбно протянул мне руку:
– Виктор.
Я искренне пожал ее, назвался.
– Мужики, – сказал Щеглов, – я свободен до конца спектакля. Появлюсь в финальной сцене. Времени у нас навалом. Так что посидим, оттянемся. Обсудим пьесу.
– Которую мы оба не читали, – усмехнулся Ариан.
– И хорошо, что не читали! – воскликнул дезертир-актер. – Я вам так ее перескажу, что ни одному Булгакову не снилось. А в антракте Чарнота забежит, Голубков заскочит. Я вас Хлудову представлю. Вы его не бойтесь. Это он на сцене страшный, а в жизни мировой мужик. А хотите, Люську с Серафимой позовем, – уговаривал Щеглов.
У меня внутри все оборвалось. Да разве мог я когда-нибудь мечтать, что встречусь за одним столом с персонажами Булгакова?! Вот только жаль, жена Людмила не поверит.
Уговаривать нас долго не пришлось. В уголке мы заняли свободный столик.
– Столик наш, ермоловский, – пояснил Щеглов. – Располагайтесь, не стесняйтесь.
Оперативно подошла официантка, молодая симпатичная блондинка. Мило улыбнулась, поздоровалась.
– Между прочим, тоже Серафима, – Щеглов по-свойски огладил официантку по ее добротному бедру. – Знакомься, Сима, это – наши.
– А вы что, у нас ни разу не были? – удивилась Серафима.
– Были как-то раз… – Я замялся. – Только смутно помним…
– Это, мальчики, случается, – рассмеялась Серафима и деловито спросила у Щеглова:– Сегодня ты надолго?
– До конца спектакля. У меня в финале одна единственная реплика.
– Слава Богу! – обрадовалась Сима. – Хотя бы раз нормально посидишь. Ну, отдыхайте, мальчики. Я мигом.
Пока Серафима бегала в буфет, Щеглов конспективно ознакомил нас с содержанием премьерного спектакля. После первых трех разгонных рюмок мы с Арианом уже не только освоили сюжет и знали режиссерскую трактовку, но и ознакомились с кругом главных персонажей. А после пятой рюмки дошли и до массовки.
Смутно, но припоминаю экстравагантное появление Чарноты. Закутанный в ту самую попону, под которой он прятался в начале первой сцены на скамейке в монастырской церкви, он стремительно влетел в кафе и лихо сбросил свой маскировочный театральный реквизит. Сейчас он был в черкеске с серебряными генеральскими погонами, с револьвером в кобуре.
– Здравствуйте, гусары, здравствуйте, донцы! – закричал Чарнота, направляясь к нашему столу.
Мы с Арианом дружно встали.
– Кто такие? Почему не знаю? – наигранно сурово спросил Чарнота.
– Они со мной, – сказал Щеглов. – Я их на премьеру пригласил.
– Почему они не в зале? – удивился генерал.
Я отшутился:
– Бежим от красных, в Крым.
Чарнота смачно рассмеялся:
– От красных и на «Марс» сбежишь! Не так ли, господа?
– Так точно, ваше превосходительство! – отрапортовал буденовец Щеглов.
– Садитесь, господа, – Чарнота подозвал официантку. – Серафима, мне сто граммов коньяка!
Серафима удивилась:
– Отчего так мало?
– На двести не имею права. Роль сегодня у меня большая. Вот, на пять минут сбежал с антракта.
Тут из-за соседнего стола поднялся сухонький опрятный старичок, слегка нетрезвый, и направился к Чарноте.
– Гриша, ты меня не узнаешь?
– Мишка! Друг! – закричал Чарнота. – Амур-могила, белый гроб! А мне говорили, что ты в Кременчуге играешь, в городском театре. – Чарнота обнял старика.– Господа, прошу любить и жаловать! Миша Владиславский, великий лицедей!
– Был лицедей, теперь лакей. – Владиславский горестно вздохнул. – Служу вахтером в банном комбинате. Выгнали меня со сцены, Гриша.
– Что случилось? Ведь ты играл такие роли!
– Играл, да видно заигрался. Накануне Колчака играл, а на следующий день – Буденного. А возраст, Гришенька, уже не тот. Ну, я и перепутал тексты. Из моего Буденного такая белогвардейщина поперла, что с перепугу у меня усы отклеились.
– Амур-могила, белый гроб… – простонал Чарнота. – К стенке не поставили?
– Бог миловал, а зять подсуетился. Достал в психушке справку, что я на почве лицедейства окончательно свихнулся.
– Помогло?
– Слава Богу, помогло. Только выгнали из партии и пожизненно лишили сцены. С поражением в правах.
– В каких еще правах? – не понял генерал.
– Во всех. Вплоть до запрета на работу в драмкружках и в выступлениях на детских елках.
– Да, уж лучше к стенке… – мрачно процедил Чарнота. – Опасная у нас работа, Миша. Рисковая.
Я тут же вспомнил Шурочку, великомученицу сцены. Мою первую и безответную любовь. Где она теперь, болезная? Кого играет? Все еще Джульетту? А почему бы нет? В каком-нибудь Кременчуге. Если ее, конечно, тоже не лишили сцены. Мишу – за склероз, Шурочку – за газы.
Я еще раз убедился в своем личном неприятии театра. Прав Чарнота: театр – вещь жестокая.
– Ты-то как? – спросил Владиславский у Чарноты. – Слышал, ты в Ермоловском играешь, в «Беге»? Поздравить можно?
– С чем поздравить, Миша?! – Чарнота горько отмахнулся, выпил рюмку коньяка, занюхал Георгиевским крестом. – Твой Буденный, сволочь красная, режет сейчас у нас тылы, от Крыма отрезает.
Чарнота помолчал, потом решительно добавил:
– Драпать нужно, господа. И чем скорей, тем лучше. Лично я в третьем акте в Турцию подамся. На тараканьи бега.
Чарнота исподлобья оглядел присутствующих и глухо произнес:
– Предлагаю выпить. Стоя и не чокаясь.
На девятой рюмке в «Марсе» появился новый персонаж. Плохая солдатская шинель, по-бабьи подпоясанная тонким ремешком, суконные погоны с генеральскими зигзагами, грязная защитная фуражка. Болезненно худой, лицом совершенно белый, точно кость. Весь облик генерала возбуждал глубокий страх.
– Хлудов! – шепнул Щеглов. – Командующий фронтом.
В «Марсе» воцарилась тишина.
Генерал четким шагом подошел к нашему столу, полой шинели смахнул со стула крошки, сел.
Щеглов тут же налил ему коньяк, придвинул бутерброд с вареной колбасой. Хлудов брезгливо отодвинул колбасу и молча выпил. Решительно поднялся.
– Пора, Чарнота. Антракт кончается, – и направился к двери.
– Амур-могила, белый гроб… – Чарнота махнул еще одну рюмашку и, набросив на себя для конспирации попону, побежал за Хлудовым.

…Домой я возвратился за полночь. Людмила не спала. С каменным лицом, не проронив ни слова, она в упор смотрела на меня.
Я был серьезно пьян.
– Люда… – я подошел к жене, приобнял ее за плечи и тихо произнес: – Крепись, родная. Мы только что отдали Крым…

 E-mail Address:

 

Комментировать (8 Комментарии)

Комментарии :: 8
Сандро
Отправил Guest дата 2005-11-07 13:13:04
Дорогой Саша! Рассказ - что надо. И выпивка, и закуска!
Александр
Отправил Guest дата 2005-11-07 13:25:49
Спасибо, дорогой. Так выпить хочется с хорошим человеком!..
Сергей Судаков
Отправил Guest дата 2005-11-08 13:13:52
А ведь и вправду Крым отдали, Саша! Ну как тут не выпить горилки з салом, прямо нэ знаю що и робыти!  
Я поздравляю тебя с прекрасным рассказом, вот она, настоящая история с географией, а не поделки пыжущихся, страдающих геморрроем, псевдоученых от псевдоистории!
И.Куперман
Отправил Guest дата 2005-11-08 21:53:12
Дорогой Александр, 
я хорошо помню те времена в Москве и приподнятую обстановку на премьерах. Правда, мне не приходилось бывать в кафе Марс во время антрактов. Вы описываете с таким прекрасным юмором, что я посмеялся от души. Интересно заметить, что авторитет любимого мною Булгакова не пострадал, ведь сатира была направлена на партер во время булгаковского спектакля и события, связанные с ходом пьесы. Жду новых Ваших рассказов на нашем сайте. 
Исер
Александр Бизяк
Отправил Guest дата 2005-11-08 23:58:10
Спасибо, дорогой Исер! 
Ваше мнение я особенно ценю. Мог ли я когда-нибудь мечтать, что получу высокую оценку от самого Чемпиона мира! Это окрыляет.
Александр Бизяк
Отправил Guest дата 2005-11-09 10:36:21
СЕРГЕЮ СУДАКОВУ, моему верному и доброму читателю. 
 
Сережа, спасибо за добрые слова. Хочу лишь заметить, что Иван Алексеевич Бунин тоже страдал геморроем (научный факт), но это ему не помешало стать великим классиком.  
Не в геморрое дело.
Сергей Судаков
Отправил Guest дата 2005-11-09 15:59:23
Страна помянет всех героев, 
с подагрой, с грыжей, с геморроем, 
нам забывать о том нельзя!  
О чем я? Выпьем же, друзья!:)
Александру от Иегуды
Отправил Мендельсон Иегуда дата 2007-09-18 23:12:37
Закончил читать Вашу книгу. 
Так долго из-за того, что не было времени и не хватало сил так сильно хохотать. 
При переиздании я бы поставил последние в книги произведения первыми, ну, хотя бы одно. 
Книгу можно перечитывать и не однажды. 
Спасибо. 
Шана това! Гмар хатима това! 
Иегуда

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста, зарегистрируйтесь и войдите как авторизированный пользователь.
Последнее обновление ( 20.08.2007 г. )
 
 
...