Остров Андерс

     Литературный клуб
          Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
  • Остров Андерс

         Литературный клуб
              Издательский проект
Andersval Web Site
Повести

Последние поступления

Нет объектов для отображения!

Проза

Поэзия

Арт-Галерея

Календарь

«Сентябрь 2016 
ПВСЧПСВ
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930   

Кто сейчас на сайте?

Сейчас на сайте находятся:
2 гостей

До "точки невозврата" и обратно.

Версия для печати Отправить на E-mail
Повести
Автор Природин Оскар   
30.03.2016 г.
Комментировать (8 Комментарии)

    
 
                 Всё изложенное основано только на реальных событиях.

                                                                     ГЛАВА №  1.

     Я не берусь утверждать, что российские и казахстанские спец.службы в своей деятельности по защите внутриполитических и международных интересов своих государств и их лидеров используют самые грязные методики, технологии и приёмы в мире. Каждое государство и их лидеры вправе заботиться о своём имидже и в глазах своих граждан и на международной арене всеми доступными мерами и способами. Россия и Казахстан - не исключение. Другое дело - истина. Иногда она, - эта самая ИСТИНА, - скрываемая спецслужбами сразу двух стран, может оказаться не только изложением сухих фактов, но и приговором международному авторитету этих двух держав и их лидерам. Я не судья чтобы выносить такой приговор. В моих руках всего лишь перо и бумага, мольберт и краски. Моя единственная цель - воссоздать и констатировать факты. А роль непредвзятых судей мне хотелось бы предоставить моим читателям. Кто-то вынесет свой приговор Нурсултану Назарбаеву, кто-то - Владимиру Путину, кто-то - постсоветским государственным «системам» и спецслужбам России и Казахстана, а кто-то - мне. Исходя из того, что обо мне никто ничего хорошего не скажет, обвинительным приговорам в свой адрес я удивлён не буду. Такова, видимо, Судьба.
     1989 год... Казахская ССР, Алма-Ата. Февраль.
     В те годы Алма-Ата, если кто ещё помнит, была столицей Казахстана. Я учился в средней школе № 50. К началу февраля наша школа предоставила к несению постовой службы вымуштрованную усиленными двухмесячными тренировками роту почётного караула на Пост славы № 1 Казахской ССР из числа своих лучших пионеров и школьников. Пост славы № 1 Казахской ССР - это мемориал «Вечного Огня» у памятника панфиловцам в парке 28-ми героев-панфиловцев в Алма-Ате.
     Прилежно исполнив положенные 10 дней несения караульной службы у «Вечного Огня», я не удержался, чтобы не написать в газете пионеров и школьников Казахстана статью «На Пост Славы шаго-М-ар-р-рш!». 
Статья была разгромной. Я вскрыл в ней многочисленные факты падения в обмороки детишек-часовых от утечки газа из горелки «Вечного Огня», получение черепно-мозговых травм. Обратил внимание, что состав роты почётного караула полностью отрывают на два месяца от школьного учебного процесса для муштры по строевой подготовке. Солдатская форма для всех школьников была одного размера, что уродовало часовых и подчасков на посту. И многое другое... В завершение публикации я предложил не привлекать детей к несению караульной службы из всех, без исключения, школ города Алма-Аты во избежание детского травматизма, срыва учебного процесса во имя помпезной и ненужной повседневной парадности и торжественности. Так детская газета «Дружные ребята», в которой я работал юнкором, «взорвала» спокойствие казахстанской общественности, а я проснулся самым знаменитым в том году школьником Казахстана.
     Вскоре после моей публикации несение детьми караульной службы на Посту славы № 1 Казахской ССР было полностью расформировано и много лет, до недавнего времени, никакого Почётного Караула у «Вечного Огня» героям на Посту славы № 1 Республики Казахстан вообще не было. И это - всего одна из всех публикаций того года. 

      Моей самой заветной мечтой было поступление на факультет международной журналистики или в МГУ или, на худой конец, В Казахский государственный университет Алма-Аты, куда меня ректорат этого ВУЗа просил только прийти на вступительные экзамены, а всё остальное - их забота. Естественно, об этой моей мечте знали и мои родители - полковник Дурницкий Владимир Николаевич и вечная «домохозяйка» Людмила Николаевна с той же фамилией. Поэтому они мне, перед самым окончанием школы, поставили ультиматум: или я становлюсь военнослужащим и делаю офицерскую карьеру, или - чтоб моей ноги в их родительском доме больше никогда не было. Так я, шестнадцатилетний подросток, - говоря языком Дона Карлеоне из «Крёстного отца» Марио Пьюзо, - получил предложение, от которого невозможно отказаться. Лично я ничего нового в своих папе и маме не обнаружил, но их друзья - семья Бухачёвых и соседка по лестничной площадке - Галина Миронова, в один голос высказались о пережитом ими шоке относительно того, что я не смогу продолжить свою журналистскую деятельность. Чтобы не выглядеть в глазах своих немногочисленных друзей зверьми, папа с мамой заверили их, что я самостоятельно и невероятно осознанно остановил свой абитуриентский выбор на факультете журналистики Львовского высшего военно-политического училища Советской Армии и Военно-морского флота СССР («ЛВВПУ»), а мне ещё раз повторили свой ультиматум. В уже зеленовато-жёлтом сентябре этого же года папа с мамой и двумя моими младшими братиками во второй раз укатили на пять лет в Германию, в город Вюнсдорф, где штабной полковник Дурницкий окопался в извилистых траншеях Ставки Верховного Главнокомандования Западной Группы Войск СССР в ГДР, в отделе кадров службы Ракетно-Артиллерийских Вооружений (РАВ), а я уже был курсантом 1-го курса жур.фака ЛВВПУ, сапогами командиров которого навсегда и безвозвратно было растоптано моё свободолюбивое и непредвзятое журналистское перо.

     1989 год. Украинская ССР, город Львов. 
     Модные в те годы американские веяния привнесли в конкурсный отбор будущих курсантов ЛВВПУ свои новшества. Одно из них - многочасовое непрерывное тестирование всех абитуриентов на профпригодность к службе в Вооружённых Силах СССР. При конкурсе в 30 человек на одно место это тестирование являлось, по сути, основным, и самым главным, экзаменом при поступлении и делилось на четыре группы: 
1.  Настоятельно рекомендуется Министерством Обороны СССР к поступлению;
2.  Рекомендуется Мин. Обороны СССР к поступлению;
3.  Не рекомендуется Министерством Обороны СССР к поступлению;
4.  Настоятельно не рекомендуется Мин. Обороны СССР к поступлению.
     Из тысячной братии абитуриентов только четыре человека получили по результатам тестирования первую группу: Димка Конюшок, Серёга Архипов, Жорик Горбунов и я. Так я обрёк себя на зачисление в ЛВВПУ и принятие Воинской Присяги на пожизненную верность СССР, что стало началом моих многочисленных курсантско-политических бед, поскольку тестирование это было разработано для свободолюбивой и демократической Америки, а не для однопартийной коммунистической «системы» тоталитарной советской власти. 
Таковы парадоксы того времени. 
     Мой внутренний мир тоже оказался не без парадоксов. За время учёбы меня дважды отчисляли из училища с формулировкой «по недисциплинированности». Первое отчисление папа уладил за неделю, и я был восстановлен. А второе отчисление имело куда худшие последствия - по просьбе моего папы меня отправили служить в войска, в пригород Львова, в в/ч 44536, посёлок Брюховичи. Когда я узнал, что назначен там лаборантом-такелажником, то, почти, уже готов был всё простить папе с мамой и постараться понять их даже в ущерб себе, но... Для неосведомлённых даю расшифровку: лаборант-такелажник - это грузчик боеприпасов. Когда мне пришлось ещё с пятью такими же «лаборантами» разгрузить первый железнодорожный вагон с 400-килограммовыми контейнерами арт.снарядов я поостыл в своих намерениях в отношении своих родителей. С их стороны в третий раз прозвучал всё тот же ультиматум: или я, отслужив год в войсках, восстанавливаюсь в ЛВВПУ или - чтоб ноги моей в их родительском доме больше не было. Что же касается непосредственно самого «родительского дома», то эту четырёхкомнатную квартиру в Алма-Ате мои заботливые папа и мама сдали в аренду на весь пятилетний период своего пребывания в Германии семье своих знакомых - Ткачёвым. Занимателен тот факт, что арендная плата за квартиру была более, чем символическая. Так мои папа и мама превратили супружескую пару Ткачёвых, проживавших в двух свободных комнатах, в цепных сторожевых собак для охраны их заграничного барахла, складированного в оставшихся двух больших закрытых комнатах. 

     Прибыв, в обед, в расположение части, я был немедленно направлен своим новым непосредственным командиром, сержантом, в наряд по кухне. Армейские власть и влияние моего папы чувствовались повсюду. Работёнка предстояла мне нудная и муторная - на корнегрызке (чистка картофеля). Кроме меня на эту «боевую задачу» сержант выделил ещё трёх солдат - Володьку Разюка, Мишку Мошкаринца и Данила Корецкого. Поначалу я скис, но когда узнал, что картошки надо почистить в восемь раз меньше, чем в том же численном составе, за ночь, в наряде по столовой в ЛВВПУ, воспрял духом. Весь объём картофеля был поделен на четыре равных части, по ¼ на человека. Работа закипела! Я первым закончил чистку своего объёма и, не теряя времени, тут же начал чистить картофель из бака Володьки Разюка, который сидел на табуретке слева от меня, напротив своего бака. Уже вечером, перед «отбоем», Володька Разюк подошёл ко мне и позвал в курилку. Только там я от него узнал, что состав наряда по «корнегрызке» был вовсе не случайный. Сержант собрал самых авторитетных солдат батареи чтобы они «выписали» мне «поздравление с прибытием «шакала»». Володька мне доходчиво и просто объяснил, что, посколько, я учился на будущего офицера, т.е на «шакала», который всю свою жизнь будет истязать простых бедолаг-солдат своими приказами, то меня в солдатском коллективе ждал год «счастливой» жизни с несходящими фингалами и периодически пересчитываемыми рёбрами. Тут же он добавил, что был сильно поражён, когда я, в «корнегрызке», завершив свою работу, помог и ему с Мишкой Мошкаринцем. Именно это, как выяснилось, и стало моим пропуском в нормальный солдатский быт и уклад жизни в этой воинской части.
     Однажды было утреннее построение, наша батарея ждала своего комбата, капитана Попова Сергея Николаевича, а по территории воинской части, в направлении клуба, торопливо шёл какой-то ещё незнакомый мне майор. Морщинки от улыбок на глазах и щеках, в глазах сразу подмечались вдумчивость и цепкий ум, стройный, подтянутый, в меру худощавый, он уже подходил к клубу, когда рядом с ним резко затормозил вылетевший из-за клуба командирский «УАЗик». Из «УАЗика» вывалился грузный командир нашей части полковник Шатов Вячеслав Николаевич и, чётко чеканя шаг, подошёл к майору, первым отдал ему честь, и что-то доложил. Среди солдат нашей, стоявшей в строю, батареи сорвалось сразу с нескольких уст: «Дядя «Тише-Тише!», «Дядя «Тише-Тише!»... Моё любопытство достигло своего предела. Кроме того, что наш командир части, полковник по званию, первым отдал честь этому майору, который в своём воинском звании на два ранга ниже полковника, то есть - чином поменьше, так ещё у этого майора какое-то странное прозвище: «Дядя «Тише-Тише!». «Кто это?», - спросил я Володьку Разюка, своего нового друга и сослуживца. «Да це «Дядя Тише-Тише!». Вин з Особого Виддилу КГБ, в нас же дэсь боеприпаси, «Калашники», «Макары», патроны, снаряди, взрывчатка, вот вин зараз и приихав подывитися, щоб порядок був». У меня в памяти мигом пронеслись все прочитанные в детстве книжки и увиденные кинофильмы о разведчиках, шпионах и о романтике их работы. Я часто помышлял и о такой профессии для себя, но не знал, как можно получить Направление в Высшую школу КГБ СССР в Москве, без которого «вход» туда закрыт. Проследив взглядом за тем, куда именно в клуб войдёт этот майор, через пять минут я уже постучал в дверь занятого им кабинета. «Войдите!», - услышал я и уверенным шагом пересёк порог клубной художки. 

      Карьера агента любой спецслужбы, - сообщаю для тех, кто не знает, - всегда начинается с работы информатором. Проще говоря - осведомителем, а ещё проще - «стукачом». Причём «стучать» надо на всех и обо всём (если нет конкретизированной задачи или «объекта»). Я не был исключением. Первые задания были просты как поросячий пятачок: при разгрузке боеприпасов незаметно обследовать замки складов с оружием на предмет взлома или на предмет попытки создания подкопа; внимательно прислушиваться к разговорам солдатских бригад грузчиков с целью выявления кражи какого-нибудь одного патрона (на брелок) или лапшинки пороха (чтоб подсыпать кому-нибудь в сигарету и угостить ею) и тому подобная ерунда.
Майора звали Шапалин Валерий Александрович. После выполнения мною первого же задания такого рода он взял с меня подписку о неразглашении государственной тайны, в которой я предупреждался о пятнадцатилетнем сроке лишения свободы в случае её разглашения. 
     К агентурной работе я получил допуск весьма быстро, так как делал большие успехи в сборе нужной информации. Мне была поручена разработка сразу двух командиров сержантского состава, один из которых - Анатолий Жирновой, - дождавшись дембеля, скоро должен был отчалить домой, а второй - персональный водитель командира нашей части полковника Шатова - Анатолий Жилко. И с Жирновым и с Жилко я должен был сначала крепко сдружиться, чтобы затем «разработать» их по сценариям Шапалина. Сдружился я с каждым из них быстро и так, что ни один из них не знал о моей дружбе с другим. Оба сержанта, по солдатским меркам, были далеко не бедствующими. У Жилко лился рекой безлимитный бензин на командирский «УАЗик», который он ежедневно продавал по одной-две канистры «налево», а за Жирновым, кроме такелажных работ, был закреплен, как за «правой рукой» начальника склада, продовольственный склад, откуда он переодически таскал и перекидывал через забор - на продажу - говяжью тушёнку и пакеты с не менее дефицитной в то время гречкой. Процесс моих «сдруживаний» с обоими этими «объектами» щедро финансировался Особым Отделом Львовского гарнизона Прикарпатского Военного Округа (ПрикВО), проще говоря - военной контрразведкой. Легенду для меня Шапалину долго сочинять не пришлось, так как все в части знали моего высокопоставленного папу, «страдавшего» в Германии от тоски по Родине. 
     Теория и практика в моей агентурной деятельности моим куратором Шапалиным были совмещены воедино. «Есть такой метод - называется «Метод ассоциации»», - сказал он. «Смотри, я показываю тебе фотографию, где виден смеющийся мужчина, который стоит у кафедрального собора в центре Праги. И говорю: «Вот какой у меня есть друг: в любую загранку съездить может. Ему это ничего не стоит. А сколько у него за границей друзей! Я - его лучший друг!». Теперь - расклад метода: «Если и у тебя есть такой друг, которому любая загранка нипочём, то ты сразу же скажешь мне об этом. Помимо всего, ты выложишь мне всё, что знаешь о его загранпоездках и о его друзьях за рубежом.» Я внимательно слушал и впитывал в себя каждое слово Валерия Александровича. К уже имевшемуся моему скромному багажу КГБэшного спецобразования эти знания, - понимал я, никак лишними не будут. «А у этого метода, - продолжал Шапалин, - сложное научное название. Поэтому я назову его просто понятными словами: «Метод - «Против шёрстки»». Применяется так. Хвалишь собеседника по нескольким пунктам личных качеств: «Вот, ты такой умный, практичный... И квартира у тебя есть, и дача есть. Всего сам достиг! Молодец!». Собеседник, от таких слов, подсознательно расслабляется, теряет бдительность. Как же: он такой замечательный! А ты продолжаешь, - уже с сожалением в мимике и в интонациях: «А машины у тебя своей нет. Жаль, что у тебя так, до сих пор, и не получилось заработать на неё!». Собеседник, - если у него есть крупная «заначка», достаточная, например, на покупку автомобиля, сразу же встрепенётся! «Да ты что!», - скажет он. «Мне, хоть прямо сейчас, ничего не стоит взять и купить авто! 5.000. долларов - не самая большая сумма! И т. д. И т.п.». Вот такими уроками Валерия Александровича я руководствовался в своей практической агентурной деятельности. 
     У Толика Жилко был беспрепятственный въезд на территорию оружейных складов в любое время суток и свободный выезд в город, «УАЗик» и водитель командира части, как-никак. Дождавшись Тольку в автопарке, где он готовился поставить в гараж, на ночь, командирский «бобик», я подошёл к нему и предложил закурить. Разговор завязался сразу. Жилко скоро должен был ехать в краткосрочный отпуск на Родину, домой, и, поэтому, тема разговора была избрана именно эта. Когда Толик дошёл до места о том, как он встретится с лучшим другом и подарит ему свой армейский «трофей» - комплект модной в то время в народе формы-«афганки», - я прервал его и полез во внутренний карман своей солдатской формы-«афганки»: «Да-а, твой друг будет тебе сильно рад. Вы, всё-таки, с детства дружите! Кстати, смотри, какой у меня есть свой «трофей!» Я достал и развернул пятидесятисантиметровый моток бикфордова шнура, которым был предусмотрительно снабжён Шапалиным. Чиркнув зажигалкой, я поджёг его с обоих концов и бросил на землю. Зрелище было завораживающее... Бикфордов шнур шипел как змея и искрился как фейерверк. Потекли несколько секунд ожидания, когда должен был сработать «Метод ассоциации», если, конечно, Жилко уже имел к поездке в отпуск какой-то серьёзный оружейный «трофей», похищенный и вывезенный с территории оружейных складов. Толик оказался «чист». Кроме, конечно, формы-«афганки». Но это уже была компетенция не военной контрразведки КГБ, а структуры уровнем пониже - военной прокуратуры.
     Жирновой получил в штабе части проездные документы до места своего проживания на Родине - Ужгорода - и, перед отъездом на ж/д вокзал, пошёл проститься с двумя самыми близкими друзьями-сослуживцами в хлеборезку солдатской столовой. Меня он не позвал. Это был провал всей нашей с Шапалиным разработки. Ведь необходимо было знать, что он вывозит с собой, после дембеля, из части. Догнав, быстрым шагом, удаляющуюся в хлеборезку троицу, я, окликнув Толика, присоединился к ним. Первый тост был «За дембель для всех!» , второй - за солдатских девчёнок. Допив до конца вторые полкружки водки, я обратился к виновнику торжества: «Толяс! Ты пришёл а Армию пацаном, а уходишь старшим сержантом. Это потому, что ты сумел сделать головокружительную карьеру там, где она, практически, не реальна. Ты дембельнулся старшим сержантом! Все мы знаем, что в нашей части выше просто сержанта «не вырастешь»! А ты - старший сержант! Молодец! Ты дембельнулся, успев всё сделать для карьеры! Жаль, что эта карьера ничего не сделала для тебя...». В воздухе, на мгновение, повисла тишина. Клубы сигаретного дыма продолжали подниматься к потолку... Шли мгновенья, когда должен был сработать «Метод «Против шёрстки»»... Жирновой первым нарушил тишину и, не поднимаясь с табуретки, полез рукой за прислонённый к стене хлеборезки стенд. Оттуда он достал объёмный кейс, положил его на стол и, повозившись ключиком с замками, открыл его. Кейс был доверху набит дефицитом того времени: тушёнка говяжья; пачки чая и кофе; кулёк с гречкой; рыбные консервы... Не дожидаясь моей реакции, он выложил из кейса на стол весь провиант и поднял лежавшую на дне модного чемоданчика газету. Это был крупный успех! На дне кейса лежали три боевых гранаты; пистолет Макарова и пять пачек патронов к нему; восемь ручных сигнальных ракетниц. Я поднял тост: «Выпьем, друзья, за тяжесть службы и радость дембеля!», - и мы все дружно, разом, чокнулись алюминиевыми солдатскими кружками.
     Скорый поезд «Львов - Ужгород» мчался среди залитых солнцем зелёных полей с пасущимися на них стадами колхозных коров. Анатолий Жирновой что-то рассказывал юной соседке по купе и они оба смеялись. Дверь купе открылась и в дверном проёме возникли две мужские фигуры в милицейской форме. Один из них, позёвывая и лениво прикрывая рот левой рукой, представился: «Линейный отдел милиции. Старший лейтенант Севрюков. Проверка документов». После досмотра личных вещей у всех пассажиров купе Анатолию Жирновому удалось доехать уже не до Ужгорода, а лишь до ближайшей железнодорожной станции, где его вывели из вагона и посадили в милицейский «УАЗик» уже с наручниками на руках. Начальником Особого Отдела Прикарпатского Военного Округа мне была объявлена устная благодарность, а сложность и уровень поручаемых мне Шапалиным и, уже, самим начальником Особого Отдела Львовского гарнизона агентурных заданий повысились в разы. 
    Бывали и казусы. Например, я обожал бегать в «самоволки», проще говоря - уходить из своего воинского расположения в город без соответствующего и необходимого, в таких случаях, разрешения командования. Именно из-за таких «самоволок» меня дважды и отчисляли из ЛВВПУ. В одном из очередных «самоходов», в который я отправился в солдатской форме, а не в «гражданке», дело случилось так.
Мороз был градусов пятнадцать-восемнадцать. Сильно не погуляешь по полюбившемуся, с первого дня пребывания, городу с очень влажным климатом. Направившись к кинотеатру «Мир», я увидел небольшое столпотворение что-то покупавших людей. Подойдя полюбопытствовать, тут же занял очередь: львовянка лет сорока бойко продавала горячие, ароматные и хрустящие с виду, пирожки с картошкой. Нехитрая в приготовлении продукция шла нарасхват! «Три!», - бодро выпалил я из себя морозный воздух и протянул уличной торговке полтора рубля. «Бэри болъше, дарагой! Салдат нада естъ харашё, чтобъ слюжьба харашё шёль!», - услышал я чей-то голос справа за спиной. Обернувшись, я увидел какого-то то ли кавказца, то ли азиата, который широко улыбнулся торговке и, приплясывая от мороза, попросил: « Мнэ шетырэ завэрны, красавыца!». Кавказец заметил мой взгляд и улыбнулся и мне. «Да нет. Спасибо. Мне и трёх хватит.», - ответил я и взял протянутый мне торговкой маслянистый свёрток с обжигающими руку пирожками. Через минуту кавказец догнал меня. «Мой старшый син тожэ салдат. В Хабаравск слюжит. Ты артыллерыя? Он тожэ артылеррия. Полгод ищё слюжитъ ему. Патом - дэмбэлъ и дамой. Ми с мой жина ужэ ждать его дома, в Азэрбайджянъ. Я здэсь в камандировка. Мэня Аликъ завутъ!», - уплетая пирожок и радушно улыбыясь представился Алик. «А меня - Олег. Очень приятно.», - ответил я, смакуя свой продовольственно-пирожковый запас. «Я вчэра прыехатъ Лъвовъ, а сэгодня у мэня Дэнъ раждэний. Я тэбя угащатъ, артыллерия, а то адын я в этат горадъ савсэм, а ми вэздэ гастэпрэымства дэлать!», - многозначительно подняв руку со свёртком пирожков вверх, продолжил Алик. Так между нами завязался непринуждённый разговор, в котором выяснилось, что мы с ним почти земляки и что он не раз бывал в командировках и в Алма-Ате, которую довольно неплохо знал. Когда мы с ним почти дошли до кинотеатра «Мир», он предложил мне принять его приглашение в ресторан, чтобы отпраздновать его День рождения. Я бы охотно согласился , но то, что я был в форме, - плюс, - в «самоходе», остановило меня от опрометчивости, и я сказал ему об этом. Тогда он сказал, что снял неподалёку отсюда, в центре города, однокомнатную квартиру на период командировки и пригласил меня в гости. Мы пошли к нему домой.
     После пятого тоста мне стало подозрительным то обстоятельство, что все эти тосты Алик поднимал то за мою службу, то за мои будущие успехи, то за моё большое - в скором - богатство... И это при том, что я, в свою очередь, после его тостов обязательно произносил свои: за его День рождения; за его родителей; за его семью; за его детей и тому подобные, как и полагается по восточным традициям и обычаям. Я бы так и «списал» всю свою подозрительность на всемирно известное восточное гостепреимство, как неожиданно для меня произошла «развязка». «Я тэбэ падарыть «Вольга - ГАЗ трыдцатъ адынъ! Ти мнэ сдэлать дэсятъ автаматов Калашъныкав.», - абсолютно спокойно предложил Алик. Я попал в свою стихию! Вот она - крупная удача! Часа три с половиной мы с ним, вперемежку с тостами за предстоящий успех, обсуждали план дальнейших действий. В дверь кто-то позвонил. К Алику зашёл, буквально, на пять минут, по какому-то делу, поляк по имени Збышек. Получив от Алика какую-то кробочку размером с огромный кулак Алика, Збышек, при мне, достал из спортивной сумки очень толстую пачку самых крупных в то время советских денежных купюр, - «сто- и пятидесятирублёвок», - и быстро отсчитал Алику четырнадцать тысяч рублей. Это была довольно крупная для меня сумма денег! Збышек ушёл, а гость из Азербайджана, спрятав полученные деньги под подушку стоявшей рядом с нашим столом его кровати, сильно и сразу повеселел. Мы продолжили обсуждение нашего плана... Через час Алик практически уже ощущал в своих руках холод оружейного металла и не скрывал ещё больше возросшей радости. Всё это закончилось бы моей «разработкой» Алика на предмет выявления каналов закупок и поставок им партий оружия, но... «Ми давай пытъ за дрюжба и чтоби дэлать другъ другъу прыятно!», - и гомик Алик, залпом осушив рюмку с водкой, рассказал мне о том, как мне должно быть приятно от того, что я оттрахаю его. Тут же он начал привязываться ко мне. 
     Какая там дальнейшая «разработка» Алика! Всё это было бы хорошо, но я не «голубой». И трахать мужиков в мои личные, - и агентурные КГБэшные, - планы никак и никогда не входило. Алик был раз в пять крупнее меня и этого было достаточно, чтобы понять, что с применением силы, которой, надо заметить, у меня никогда и не было, я от него не отвяжусь. Оставалась одно: хитрость. «Алик, у тебя есть сладкая вода? У меня с детства проблемы с сердцем. Принеси, пожалуйста, стакан холодной водички, из-под крана. Только насыпь и размешай три чайных ложки сахара, чтоб глюкоза для сердца была. Будь другом!», обратился я к Алику. «Канэшна, дарагой!», - ответил он и ушёл, по коридору квартиры, на кухню. У меня оставалось несколько секунд, чтобы благополучно свалить от этого «голубого» придурка. Тихо взяв из-под подушки газетный свёрток с деньгами, спрятанный Аликом, я, на цыпочках, пробрался к входной двери в его квартиру. Сердце стучало как бешенное... Ключ был в замке. Тихо и аккуратно повернув его до упора, я быстро распахнул громко заскрипевшую дверь и бросился бежать...
     Убедившись, что преследования нет, я, по извилистым львовским улочкам, вышел на конечную автобусную остановку пригородного маршрута «Львов - Брюховичи» около ЦУМа. Было, примерно, шесть часов утра. Скоро должен был подъехать первый утренний рейс. Мороз я не чувствовал вообще...
«А-а-а-ррр-рррр...!!!», - резко рванул и развернул меня за плечо шинели на сто восемьдесят градусов, лицом к себе, озверевший верзила Алик. Я абсолютно не слышал как он подкрался ко мне сзади, так как шёл снег, скрывший от меня звуки его подкрадывающихся шагов. Дальше всё было как в замедленной киносъёмке... Взмах огромного, сверкнувшего в темноте, под уличным фонарём, лезвия ножа в руке Алика и молниеносно проведённый мною каратистский приём. Это был единственный каратистский приём, который я знал. А если учесть, что я никогда не умел драться и всегда по полной программе «отгребал» во всех потасовках, то это было просто чудо! Алик кубарем отлетел в сторону от меня. 
Бежал я довольно долго. Бежал до тех пор, пока не понял, что забежал в совершенно незнакомую мне часть города. Только там, озираясь по сторонам, я зашёл в какой-то подъезд какого-то старинного дома (а во Львове все дома старинные) и, дойдя, по ступенькам, до чердака, сел на последнюю ступеньку и наконец-то перевёл дух. 
     Шапалину Валерию Александровичу я рассказал всё без утайки. Закончив повествование, положил перед ним на его стол в его кабинете свёрток с четырнадцатью тысячами рублей. Он мельком взглянул на свёрток, простучал быстрой дробью пальцев правой руки какой-то короткий мотивчик, и сказал чтобы я... забрал эти деньги себе... в качестве вознаграждения от КГБ СССР. Так я не только не был привлечён к уголовной ответственности за хищение в особо крупных размерах, но и ещё, наоборот, был поощрён Особым Отделом КГБ путём передачи мне похищенных мною же денежных средств. Через двадцать минут квартира, в которой проживал Алик, уже была под скрытым наружным наблюдением Особого Отдела Львовского гарнизона. Через два с половиной месяца КГБ Украинской ССР был перекрыт один из крупнейших каналов хищений и поставок боевого стрелкового оружия и боеприпасов из пробендеровски настроенной Западной Украины в «горячую точку» СССР - Нагорный Карабах. 
     Год солдатско-агентурной службы завершился восстанавлением в ЛВВПУ. К тому времени я уже был и сам не прочь как можно скорее получить первое, необходимое для поступления в Высшую Школу КГБ СССР, базовое высшее образование. Тем более, что Направление в эту Школу уже было у меня, что называется, «в кармане». 
     ЛВВПУ мне обязано, кроме выявления трёх организованных преступных группировок из числа курсантов, ещё одним, только ещё одному человеку известным, событием. Именно это событие я и считаю самым ярким и самым коротким за всю свою военно-КГБэшную карьеру. 
Я уже точно не помню, до второго отчисления или после последнего восстановления, мною завладела мысль затеять в ЛВВПУ собственное КВНовское движение, которого и в помине ни в одном воинском подразделении Вооружённых сил могучей державы тогда не было. Моя курсантско-политическая биография в рядах ЛВВПУ обрекала эту мысль на верную погибель. Это для КГБэшной деятельности моя репутация позволяла легко внедряться в самые закрытые курсантские тусовки, а о таком культурно-массового начинани, как свой КВН в ЛВВПУ, мне можно было и не думать, если бы не мой настойчивый характер и изобретательный, как я полагаю, ум.
     При распределении участков убираемой нашей ротой территории ЛВВПУ, я вызвался убирать участок возле штаба. Расчёт оказался верным. Начальника Училища я подловил у входа в штаб. Полковник Пушнов Игорь Алексеевич внимательно выслушал меня и ... тут же «дал добро» на создание нашей собственной, ЛВВПУшной, команды КВН, направив меня с этой затеей к начальнику отдела училища по культурно-массовой работе капитану Гусар. 
     Войти в состав непосредственно самой команды КВН ЛВВПУ, по причине «проблем с дисциплиной», мне так и не удалось. Жалею об этом до сих пор. Хотя, если относиться к этому с юмором, то, может, именно поэтому, и только благодаря этому, команда КВН «Львовские гусары» заняла в 1991 году первое место среди всех команд КВН в СССР, а впоследствии - на долгие годы - стала командой КВН министерства Обороны России.     

                         Глава № 2.

     1992-93 годы. Республика Казахстан. Алма-Ата.
     Училище я бросил. Бросил сместе с КГБэшной своей деятельностью, так как в мои планы никак не входило обосновываться на веки вечные в нэзалэжной Украине.
Алма-Ата втретила меня свободным рынком, где любой желающий преуспеть становился одним из винтиков зарождавшегося капитализма.
     Соскучившийся по любимой школе, я немедленно открыл Малое Школьное Предприятие «Спрайт». В сложное время глубокого экономического кризиса всем было тяжело выживать, но особенно - детям из неполных семей. Именно таких детишек-подростков четырнадцати-шестнадцати лет я и привлёк к работе на организованных мною производствах. Девочки делали заколки для волос, а ребята - массажёры для водительских сидений. Оба производства были налажены на базе кабинетов уроков труда школы № 50. Лишь спустя годы до меня стала доходить молва, что для семей многих из моих учеников-тружеников их заработки были основными источниками доходов их семей в то время. Через некоторый период, с большим сожалением, я был вынужден свернуть всё производство за его убыточностью. Спонтанно на смену производственной пришла риэлторская деятельность. С одной сделки по купле-продаже какой-нибудь захудалой квартирки я стал зарабатывать от одной тысячи долларов США. Открыв для себя «золотую жилу», я сразу перерегистрировал «Спрайт» из Малого Школьного Предприятия в Частную Фирму. Бизнес постепенно и уверенно пошёл в гору!
     Смышлёная девушка с большими голубыми глазами уже второй год была моей женой. Полинка-мальвинка стала моей второй половинкой с десятого класса. Если меня Судьба после школы занесла во Львов, то её - в Омск, где она училась в институте лёгкой промышленности на технолога-модельера. Все годы в разлуке мы переписывались. Я ей звонил почти каждый день. Благо, один курсант, - ныне известный всему Казахстану Наиль Ахмеджанов, - научил меня звонить по межгороду абсолютно бесплатно. Болтали мы с ней по несколько часов подряд обо всём и ни о чём одновременно. Так наши отношения становились ещё более прочными и глубокими, что и легло в основу созданной нами в 1991 году молодой семьи. Идеальной парой мы с Полинкой-мальвинкой не стали. Я постоянно пытался идти вперёд, развивать бизнес, чтобы к пятидесяти годам стать миллионером и политиком, а Поля каждый раз, как только мне удавалось увеличить собираемый стартовый капитал для крупного бизнеса, сразу находила предлог урвать из кассы моей фирмы кругленькую сумму на приобретение необходимой ей, обязательно дорогостоящей, ерунды, без которой запросто обходятся девяносто семь процентов всех женщин. После таких её вторжений в моё дело, я непременно откатывался назад в своих планах и мне приходилось начинать навёрстывать упущенное чуть ли не с нуля. После того, как я бросил училище, Полинка перевелась на заочное отделение своего института. Так наша длительная курсантско-солдатско-студенческая разлука закончилась и мы, как и подобает молодой семье, зажили уже вместе. Мои папа и мама, как и обещали, выгнали меня из своего родительского дома, продолжавшего сдаваться в аренду семье Ткачёвых, и попросили Полинку, чтобы она, во имя семейного счастья, приютила меня у себя дома.Так всё и сталось.
     Полинка поехала в Омск на сдачу сессии. Проводив её, я приехал в офис и приступил к работе. Неделя была очень напряжённой. Шла подготовка к сделке по купле-продаже квартиры.Клиенты платить мне мой гонорар желанием не горели. Более того, они делали всё для того, чтобы обойтись без меня. Пройдя все тернии, сделку я заключил и оформил. Заработал три с половиной миллиона рублей. По тому курсу это было три тысячи пятьсот долларов США. Вечером позвонил Полине в Омск. Выслушав, на что она потратит львиную долю моего сегодняшнего заработка, мы попрощались до завтра. 
     Я стал наугад обзванивать своих своих старых друзей и знакомых. Одной из таких знакомых была Наташка Никитина. Я набрал её номер... «Алло.», раздалось в моей трубке. «Добрый вечер! Наташу можно?», - спросил я. «Её нет дома.», - ответили мне. «А кто это?», - поинтересовался я, зная всю семью Наташки. «Лена», - ответили мне. И случился между нами разговор. Разговор, который изменил всю мою жизнь.
     Надо сказать, что я, не преследуя какой-то определенной цели, выложил Лене всё, что накопилось и наболело на душе за прошедшую неделю. Она внимательно и долго слушала-слушала меня, а потом выдала: «Как же тебе тяжело... Ты такой молодец, так хорошо справляешься с такими большими трудностями...». 
     Не знаю как кто кого, но меня, до этого, никто никогда не понимал. Никто и никогда. Для меня это было как гром среди ясного неба. Я был так благодарен Лене за это понимание, что это нельзя передать никакими словами. «Лена, спасибо тебе большое! Меня ещё никто никогда так не понимал! Давай встретимся. Я, в благодарность, хочу одеть тебя на миллион рублей.», - это было первое, что пришло пришло мне на ум, исходя из опыта нашей с Полинкой непродолжительной семейной жизни. Мысленно я уже успел представить себе Лену, которую видел последний раз почти пять лет назад невзрачной тоненькой, худенькой девочкой-подростком, с копной волос, из-за которых было даже не видно её лица. Психологически я был полностью готов к тому, что потрачу свой тяжело заработанный миллион на девушку с кривыми ногами, тощенькую, невзрачную, робкую, в общем - на серого мышонка. «Давай встретимся завтра, в пять, на ВДНХ.», - предложил я ей. «Хорошо. Давай.», - ответила Лена. У меня за спиной выросли крылья. На следующий день я два часа прождал Лену на остановке «ВДНХ». Она не пришла. Я буквально обрывал звонками её домашний телефон, но никто не брал трубку. Так и не дождавшись Лену, я взял такси и уехал в офис. Лишь оттуда я дозвонился ей: «Лена, привет! Почему ты не пришла на встречу и не брала дома телефон?», - недоумённо спросил я. «Я не могла. У меня не получилось. Извини.», - ответила она. Я практически не дал ей договорить: «Давай завтра, в такое же время, там же!». «Хорошо. Давай!»,- приняла моё предложение Лена ещё раз.
     Она снова не пришла! Во второй раз! Это было всё! «Как? Почему?», - недоумевал я. Домашний телефон не отвечал... Из разговоров с ней я знал, что Лена учится в каком-то ВУЗе, на 1-м курсе экономического факультета. Этой информации мне, бывшем у агенту Особого Отдела КГБ, было достаточно. Через полтора часа я нашёл ВУЗ, группу и аудиторию, в которой занималась Лена. В аудитории, где шли занятия её группы, Лены не было. Я стал ждать звонка на перемену, оставшись на лестничном пролёте между вторым и третьим этажом университета «Туран», на котором Лена, по моим расчётам, непременно должна была появиться.               Прозвенел звонок с последней пары... Студенты заполонили всю лестницу, шумной гурьбой спускаясь из аудиторий к выходу.
     Откуда-то сверху, будто с небес, по ставшей в один миг хрустальной, лестнице спускалась девушка невероятной, просто неземной красоты... Я был поражён увиденным... Она прошла, сначала, верхний пролёт и, затем, нижний. Выразительные тонкие черты её лица окаймлял бурный водопад каких-то просто нереально красивых волос, спадавших по нежным хрупким плечам практически чуть ли не до пояса её тонкой, стройной и фантастически эффектной фигуры. Такого я не видел никогда! Она поравнялась, на лестничном пролёте со мной и, повенувшись ко мне спиной, уже направилась к пролёту со второго этажа на первый, когда я, наконец-то, осмелился и позвал: «Леночка!». Девушка обернулась на мой оклик на полкорпуса своего тела и волосы, взметнувшись, опали на её плечи... «Олег!...», - смутившись ответила она мне.
     Это была любовь с первого взгляда. Я просто не чувствовал земли под ногами, когда, вызвавшись, провожал её до дома, в котором она жила. По дороге к дому я говорил с ней без умолку, переведя, в конечном итоге, смысл нашей встречи к данному мною обещанию одеть её на один миллион рублей.
     «Ты что, с ума сошёл! Не надо мне никаких вещей! Что это такое?! Ты сам-то, хоть, понимаешь, что предлагаешь?!», - протестовала Леночка. «Это всего лишь моя такая благодарность тебе за то, что ты смогла понять меня так, как никто в жизни меня никогда не понимал!», - парировал я. «И ничего я не сошёл с ума», - продолжал я: « Я женат. Мне от тебя ничего не надо. Я всего лишь хочу отблагодарить тебя. И так, чтобы эта благодарность запомнилась тебе также, как мне запомнится на всю жизнь твоё понимание меня! Это для тебя, может быть, понимать всех людей ничего не стоит и ты, поэтому, не осознаёшь всей ценности данного своего качества. А лично для меня... Так я тронут этим до глубины души! И такое произошло в моей жизни впервые! Не обижай меня, прими мою скромную благодарность!». 
     После того, как Леночка зашла, на минутку, к себе домой чтобы оставить свои студенческие конспекты и принадлежности, я взял такси с почасовой оплатой извоза и мы с ней поехали за покупками...
     Конечно же, главным оценщиком всех выбираемых и примеряемых Леночкой вещей был я. Ей шло всё! Потому что она - Богиня! Так мы заполнили багажник нашего такси пакетами с приятными нам обоим покупками. 
     Мне нетерпелось пригласить Леночку к себе в офис, в тот самый офис, где я столь усердно трудился и в котором был - по телефону - понят ею, как никаким другим человеком в своей жизни. Быстро придумав причину необходимости посещения мною своей работы, мы с ней поехали ко мне, в микрорайон Айнабулак.            Офис мой тогда располагался в трёхкомнатной квартире пятиэтажного жилого дома, на третьем этаже, и был полностью пригоден как для ведения бизнеса, так и для проживания в нём. Доехав до моего дома, я отпустил такси, сославшись Леночке на то, что мы с ней потом вызовем другое, и это будет дешевле. С трудом удерживая в обеих руках пакеты с покупками, мы с Леночкой поднялись ко мне на третий этаж. Как только мы вошли в квартиру, я закрыл, изнутри, входную дверь на ключ, спрятал его на себе и сказал Леночке: «Ты никуда отсюда не уйдёшь. Ты будешь со мной!». Леночка недоумённо ответила: «Такого хама и наглеца я в жизни не встречала!». Так я украл Леночку первый раз. Украл очень красиво, потому что всю ночь мы с ней танцевали, я читал ей стихи и осыпал её комплиментами, которые сам называл не чем иным, как констатацией фактов, что было абсолютной правдой. Утром я обзвонил своих сотрудников и сообщил, что сегодня у них всех выходной, на работу приходить не надо. Мы с Леночкой легли спать в разных комнатах моих аппартаментов.
     Разбудил меня звонок факса. Звонила Полинка из Омска, где она сейчас, как заочница, сдавала сессию.            «Добрый день, любимый! Поздравь меня! Я сегодня сдала второй экзамен. ! На «пятёрку»!», - затараторила Полинка в трубку. «Поздравляю, дорогая! Умница! Ты же столько готовилась!», - выдавливал я из себя, находясь, что называется, меж двух огней. С одной стороны - мы с Полинкой муж и жена, и я её ещё любил, а с другой стороны - только бы не проснулась Леночка в соседней комнате, которую я уже тоже полюбил и которой уже боялся лишиться. «Любимый, у тебя была сделка, вышли мне денег. Я здесь присмотрела кое-что очень красивое, хочу порадовать потом тебя! Вышли сегодня, а то купит кто-нибудь и мне не достанется!», - продолжала Поля. «Хорошо. Конечно вышлю. Сколько?», - поинтересовался я. «А сколько не жалко!». - ответила законная жена, и добавила: «Сто пятьдесят тысяч». «Вышлю, дорогая, сегодня же! Когда у тебя следующий экзамен?», - продолжал я разговор. «Через пять дней! Два дня на отдых, а потом ещё раз всё проштудирую и сдам. Ты же знаешь, Олежка, студент учится по любому предмету только три дня в полугодие - перед экзаменом!», - засмеялась суженая. «А когда у тебя заканчивается сессия?», - спросил я. «Ты что?! Забыл, что ли?! Я же столько раз тебе говорила, что уезжаю от тебя на целых полтора месяца!!! Как ты мог забыть?!», - удивилась Полина. Я понял, что попал в довольно щекотливое положение и начал выкручиваться: «Да нет! Я это прекрасно помню! Просто дату твоего возвращения перепутал на один день, вот и уточнил!». «Ты мой котик! Ты уже по мне соскучился! Ну, скажи, что ты по мне соскучился!». «Да, дорогая, соскучился. Ну, ладно, у меня работы невпроворот. Я тебе позвоню. Целую!», - закончил я и положил трубку факса. В кабинет вошла Леночка: «Отпусти меня. Открой дверь. Пожалуйста! Я поеду домой.». Я готов был провалиться сквозь землю.
     Три недели пролетели как один день. Я был на седьмом небе от счастья, что Леночка со мной. Обратной стороной медали были наши с Полинкой ежедневные созвания при Леночке. От этого я никуда деться не мог и просто разрывался на части, но то, что Леночка была рядом - скрашивало всё. Ленуська пребывала в заточении не падая духом и всячески поддерживая меня в моей работе. О бегстве она, как я уже думал, и не помышляла. Однако, бдительности я не терял и хранил ключ от входной двери в нашу квартиру в нехитром тайнике - на шнурке моих спортивных брюк, с внутренней стороны. Тайник был более, чем надёжный. В магазин я ходил один, оставляя Леночку в квартире. С деньгами проблем у меня не было. Более того, за это время я заключил ещё одну сделку и заработал три миллиона. У сотрудников шла третья неделя вынужденного отпуска. Присутствие Ленуськи в моей штаб-квартире сделало меня самым счастливым человеком на земле. Конечно, каждый день мне приходилось выходить ненадолго из дома, закрывая на ключ моё Сокровище, но возвращался я каждый раз с охапкой свежих роз, сладостями для моей Афродиточки и провизией для нашего пропитания. Вхож в мои пенаты всё это время был только один мой сотрудник - сосед по лестничной площадке - Пашка Войткевич. Его мама, Евгения Яновна, человек очень интеллигентный, культурный и образованный, также была нашей частой гостьей. Именно ей я обязан на век за очень красивые её оценки и комментарии относительно моих чувств и моего отношения к моей неповторимой и ненаглядной красавице Ленуське. Когда эти желанные мною гости приходили к нам, я закрывал за ними дверь на ключ, который тут же прятал в свой тайник.
     Я проснулся в час дня. Тишина в квартире была полной. Сердце ёкнуло... Я из своей комнаты вышел в зал - Ленуськи там не было. Тогда я осторожно постучал в её комнату и открыл дверь - там её тоже не было. Я - на кухню! Там её тоже не было. Туалет и ванна были закрыты. Я - к входной двери! А сам стал лихорадочно нащупывать ключ от квартиры в своём тайнике. Входная дверь была чуть приоткрыта. Ключа в тайнике не было! 
     Молниеносно оценив ситуацию, я чуть ли не босиком, бросился по ступенькам подъезда своего дома вниз.        У подъезда сосед с пятого этажа копался в движке своей «девятки». «Ты не видел сейчас пробегавшую красивую девушку здесь?», - выпалил я. «Видел.», - ответил сосед. «Куда она побежала, в какую сторону?!», - поторопил я его с ответом. «На остановку», - ответил он и снова полез под капот. Крайние дома микрорайона от автобусной остановки отделяло средних умеренных размеров поле, по которому и была протоптана народная тропа к остановке. Именно на этой тропинке я и увидел стремительно удаляющуюся от меня Ленуську. Она, практически, была уже рядом с остановкой. Из-за угла, как в замедленной съмке, выворачивал и подруливал к остановке оранжевый автобус «Икарус». Леночка, на бегу, обернулась и, увидев меня, побежала ещё быстрее.
     Никогда в жизни я не видел, чтобы девчонки так быстро бегали. И никогда в жизни так быстро не бегал я сам. «Икарус» остановился. Двери открылись. Из него начали выходить пассажиры... Вышли. Начали заходить пассажиры с нашей остановки. Ленуська была уже рядом с автобусом. Решали всё считаные секунды. Я прибавил скорости. В автобус поднялся последний пассажир и, тут, Леночка вскочила на подножку уже отъезжавшего автобуса. За ней стали медленно закрываться двери...
     Я успел вскочить одной ногой на подножку уходящего автобуса и вцепиться одной рукой в поручень. Второй рукой, не давая закрыться дверям, я обхватил Ленуську за талию. Автобус затормозил. Двери открылись... Я, буквально, вытащил Ленуську из автобуса. Леночка, возмущаясь, воззвала к пассажирам на остановке: «Люди добрые, помогите! Он не даёт мне уехать!». «Я тебе дам «помогите», - парировал я, - «А ну пошли домой! Ишь ты - сбежала от меня и ещё «люди, помогите» ей!», - возмущался уже я. Люди на остановке оказались, действительно, добрые и никто не воспрепятствовал тому, чтобы я повёл Ленуську снова в свой дом, в свою штаб-квартиру. Чтобы у неё не сильно получалось сопротивляться возвращению домой, я крепко, - но нежно, - прижал её за её тонкую талию к себе. Это был первый побег Ленуськи от меня. 
     Леночка два дня сокрушалась по поводу неудашегося ей побега. Выяснилось, что на протяжении всех трёх недель она, каждодневно усыпляя мою бдительность, когда я засыпал своим крепким мертвецким сном, вела, обследуя каждый сантиметр моей штаб-квартиры, поиск заветного ключа от входной двери. Двадцать дней её усилий не прошли даром и на двадцать первый день осталось только одно место, где мог быть спрятан мною этот ключ - на шнурке, с внутренней стороны моих спортивных брюк. 
     Чем больше Леночка сокрушалась, тем радостнее мне было на душе, ибо я всё более отчётливо понимал уникальность выпавшего мне счастья предотвратить её побег.
     Посокрушавшись два дня Ленуська сообщила: «Что ж, видно, такова Судьба». Я тут же согласился, что это, видимо, так и есть, Судьба, и, уже, никуда от этого не уйти. Такой поворот событий ещё больше обрадовал меня. Следующие восемь дней у нас в отношениях царила абсолютная идиллия. Такая, что бдительность была бы уже излишней, но, тем не менее, я ей «уснуть» не давал.
    «Олег, мне надо завтра к сестре, к Нинке, съездить по одному делу в Жетысу-2.», - обратилась ко мне Леночка. «Поехали вместе.», - предложила она. «Так ты же сразу от меня сбежишь», - засомневался я в чистоте её намерения. «Нет, конечно. И ты же будешь со мной!», - стояла на своём Ленуська. Последнее обстоятельство сыграло решающую роль - я согласился. Не могло же заточение Ленуськи длиться вечно - это во-первых, а во-вторых - её поведение и хорошее расположение ко мне не вызывало уже абсолютно никаких сомнений или, тем более, подозрений. Утром следующего дня, - она под руку со мною, - мы поехали домой к Нинке. Я не шёл, а плыл, не касаясь земли от счастья.
     Нина встретила нас с Ленуськой очень радушно и гостепреимно: «Присаживайтесь за стол. Всегда рада дорогим гостям». Мы расселись за столом на кухне. Вскоре появились и угощения хозяйки - борщ, картофельное пюре с жареной рыбой и салат из огурцов и помидоров, заправленный майонезом. Хозяйка хлопотала у плиты и, вдруг, спохватилась: «Ой, а хлеба-то в доме и нет! Олег, не в службу, а в дружбу, - сбегай за хлебом. Магазин внизу, за углом!». «Какой разговор?! Конечно сбегаю!», - ответил я уже обуваясь в коридоре, у прихожей.
     Как только за мной захлопнулась входная бронированная дверь и я услышал два поворота ключа в ней - я всё понял! 
     Меня облапошили Ленуська с Нинкой как последнего осла! 
     Я звонил, стучал... Из-за двери Нина сказала мне, что Лена, втайне от меня, звонила ей с моей штаб-квартиры, всё рассказала и требует больше никогда её не беспокоить. Это был крах! Из-за бронированной двери Леночку мне было не достать. Она, в один миг, стала недосягаемой для меня. Весь день, до полуночи, я то звонил, то стучал в дверь..., то выбегал из подъезда к телефнной будке и безуспешно пытался дождаться пока Нинка или Леночка возьмут телефонную трубку. Все попытки вести какой-либо диалог с Леночкой были тщетны! Я рвал и метал! Я не находил себе места!
     К полуночи, вспомнив сколь велики запасы продовольствия в Нинкином холодильнике, я решил уехать к себе в штаб-квартиру. Моя любимая Ленуська со своей сестрой Нинкой могли запросто выдержать мою недельную осаду их надёжного убежища. Я точно знал, что Леночка, после моего исчезновения, первым делом поедет к себе домой, на проспект Абая и, поэтому, успокоившись и собравшись с мыслями уехал на такси к себе. 
     Ранним утром следующего дня я уже был на проспекте Абая. Позвонил в дверь. Открыла мама Ленуськи - Раиса Николаевна. «Здравствуйте! А Леночку можно? Позовите её, пожалуйста!», - попросил я. «А её нет дома», - ответила Раиса Николаевна совершенно спокойным и невозмутимым голосом. «Спасибо. Я потом позвоню ей, передайте ей, пожалуйста, когда она придёт», - передал я свою просьбу и нажал кнопку вызова лифта. Дверь квартиры Леночки захлопнулась. Я, на цыпочках, отошёл от лифта и на один лестничный пролёт восьмого этажа спустился вниз. Я вспомнил, что Леночка рассказывала про свою соседку по квартире снизу - Сауле. План действил созрел мгновенно!
     Я позвонил в дверь квартиры Сауле... «Вам кого?», - спросила ровесница Леночки, девушка-казашка. «Привет! Ты Сауле?», - спросил я. «Да», - ответила мне девушка. «Саулешка, тут такое дело...! Выручай!», - и я всё, вкратце, ей рассказал. Саулешку уговарвать не пришлось. Улыбнувшись мне, она направилась к двери Ленуськи этажом выше.
     «Раиса Николаевна, доброе утро! Как поживаете? Как Ваше здоровье?», - по-казахски традиционно обратилась Саулешка к маме моей возлюбленной. «Здравствуй, Сауле! Спасибо! Живы-здоровы, слава Богу, чего и тебе, и твоей семье желаем!», - ответила Раиса Николаевна. «Раиса Николаевна, я такое платье купила, ахнете! Хочу, чтобы Лена оценила мою покупку. Позовите её, пожалуйста!», - по-актёрски профессионально защебетала Саулешка... «Лена, выйди! К тебе Сауле! Зовёт на примерку!», - обратилась Раиса Николаевна в глубь пятикомнатной квартиры своей многодетной семьи. Саулешка повела Ленуську за собой, на этаж ниже.
     Через полтора часа моя любимая Ленуська уже снова была у меня, в моей штаб-квартире в Айнабулаке.            Чувства возмущения и негодования переполняли моё Солнышко через край! Я, со своей стороны, всячески старался донести до неё, что не могу прожить без неё ни минуты и что люблю её так, как никого никогда в жизни не любил. В последнем мне Ленусю долго убеждать не пришлось. «А я тебя - нет!», - сообщила мне моё Солнышко. «Ну и что?!», искренне вопросил я, - «Главное - я тебя люблю! А это уже пятьдесят процентов есть. А ты меня полюбишь потом. Позже! И это будут ещё, недостающие пока, пятьдесят процентов! Было бы ненормально, если бы ты сказала сейчас, что любишь меня. Ты же девушка! И моя задача, как рыцаря, покорить тебя. Просто я не знаю как и чем можно покорить такую невероятную красавицу, как ты!». Ленуся два дня повозмущалась, а потом снова наступила идиллия. Мои сотрудники уже стали приходить на работу в офис, где Ленуся была представлена им как полноправная моя вторая половинка и хозяйка моего семейного очага. Сказать, что мои сотрудники слушали Ленусины рассказы о наших с ней отношениях с глубоким интересом - это ничего не сказать! Когда кто-то входил или выходил из моей штаб-квартиры, я непременно закрывал входную дверь на ключ. Его я снова стал прятать на шнурке своих спортивных брюк, с внутренней стороны. Я был более, чем уверен, что второй раз подряд искать этот символ своей Свободы на старом месте Ленуська не догадается. 
     Сессия у Полинки закончилась для меня так быстро, будто и не начиналась. Я встретил её на вокзале, выходящую из вагона: «Олежка, приветики! Я всё сдала! Поздравь меня! Теперь полгода - лафа! До следующей сессии!». Я подал ей руку и помог сойти на перрон: «Привет, Полянка! Это очень хорошо, что ты уже в Алма-Ате. Мне надо тебе очень многое сказать.» «А-а-а, соскучился! Я тоже по тебе скучала! Каждый день думала о тебе.», - продолжала Полинка. «Полянка, я полюбил другую. Так вышло. Извини меня. Я ухожу к ней.», - серьёзно-серьёзно сказал я Полине. Она застыла на месте: «Как другую?! Ты шутишь?! Нет, ты скажи, ты меня разыгрываешь!», - и она засмеялась... «Нет.», - ответил я, - «Это - правда. И потом, так не разыгрывают. Во всяком случае - я. Ты же меня знаешь!». 
     Я посадил Полинку в такси, оплатил ей проезд до её дома, а сам поехал на другом такси к себе в штаб-квартиру. Там я всё рассказал Леночке.
     На следующий день Полинка пришла ко мне в штаб-квартиру: «Нет, уж, давайте поговорим! Это всем надо. Что здесь происходит, пока меня нет?!». Мы расселись в кабинете, с трёх сторон стола, видя в лицо каждый друг друга. «Полина, я полюбил. Полюбил по-настоящему. Леночку. Я не могу жить без неё и хочу, чтобы ты это ещё раз услышала и просто знала, что я намерен связать с ней всю свою дальнейшую Судьбу», - начал я. «Кто ты, здесь, такая?!», - обратилась Полинка к Леночке. «Я ничем тебе, Поля, помочь не могу. Извини меня. Просто пусть Олег сделает прямо сейчас свой выбор, с кем ему быть. Это будет по-честному», - серьёзным голосочком сказала Леночка. «Какой выбор?!», - повысила голос Полинка, - «Я - его жена! А ты кто?!». Леночка стойко сдержала натиск и повторила: «Пусть Олег сейчас сам выберет, с кем ему жить». «Олег, что ты молчишь?! Скажи этой особе, что я твоя жена и что мы с тобой семья!», направила свой натиск Полина на меня. «Вы обе знаете о моем выборе», - сказал я двум этим женщинам, - «Он ни для кого из вас обеих не секрет. Я выбрал свою Судьбу - это Леночка! Полина, извини, если сможешь.». Напряжение наросло неимоверное. Чтобы как-то разрядить обстановку я встал из-за стола, подошёл к Леночке и попрощался с Полинкой: «Нам надо ехать по делу. Всего доброго! Извини!».
     Я прекрасно понимал, что образовавшаяся идиллия с Леночкой, которая так и продолжала оставаться украденной, может разрушиться, доведись только Ленуське сбежать от меня. Но, всяком случае, я был честен и она всё теперь превосходно знала о моей личной, семейной жизни. Главное - моя любимая Ленусенька была со мной, и я летал от этого в облаках, готов был воротить горы, море было, что называется, «по-колено». Я надеялся на лучшее. И верил в лучшее! 
     Ленуська снова сбежала... В третий раз! И снова, когда я спал своим богатырским сном!
     Мгновенно проанализировав ситуацию и вспомнив, что она говорила про то, как её лучшая подруга Маринка Цой сегодня должна уехать на год в Ташкент, я принял решение перекрыть самый вероятный маршрут от Ленуськиного дома на проспекте Абая до железнодорожного вокзала. В справочной службе вокзала мне сообщили об уже свершившемся отправлении поезда «Алма-Ата - Ташкент». Следовательно, примерно через двадцать минут моя самая строптивая красавица на свете должна была войти в подъезд своего дома. Счёт пошёл на секунды. И то, это было возможно, если Леночка не вздумала ехать этим же поездом подальше от меня, к своим родственникам, в Узбекистан или в Сибирь, чем она как-то, однажды, вскользь, мне пригрозила месяц назад.
     Ленуська шла к подъезду своего дома не торопясь, прогулочным шагом, и любовалась весенним цветением неповторимой алма-атинской природы...
     Через полтора часа моя божественная уже снова была у меня, в моей штаб-квартире в Айнабулаке.      
 Следующие два дня возмущалась уже не Леночка. Возмущался я. Гвардия моих сотрудников попеременно присоединялись то к моему лагерю, то к Ленуськиному. Выруливала ситуацию, как всегда, Евгения Яновна: «Леночка, какая красивая любовь! Это - настоящая любовь! Я про такую ни в одной книге не читала, просто будто какой-то голливудский фильм смотрю. Тебя так никто никогда не сможет любить. Смотри, как Олег страдает, когда ты сбегаешь от него...». Ленуся слушала Евгению Яновну подолгу, молча, изредко украдкой поглядывая на меня. Я, когда ловил её взгляд, многозначительно, и подчёркнуто важно, утвердительно кивал головой. 
     Было воскресенье. У работников и у меня был заслуженный выходной. Проснулся я в час дня, так как лег спать часа в три ночи. На этот раз ключ был спрятан в моём сейфе с кодовым замком, код от которого знал только я один. 
     Когда я не обнаружил Леночки нигде в моей штаб-квартире удивлению моему не было предела! Не по простыням же она, - такая слабенькая и хрупкая, - спустилась с третьего этажа вниз???! 
     Сейф был открыт...
     «Я же забыл закрыть его! Меня каким-то вопросом отвлекла от этого Ленуська!», - пронеслось у меня в голове... Сколько времени прошло с момента бегства Леночки, даже приблизительно, мне было неизвестно. «Только бы не успела сбежать в Сибирь или в Узбекистан!», - пульсировала в висках эта одна-единственная мысль. Как был, босиком, я бросился по ступенькам лестницы вниз, к выходу из подъезда...
Леночка медленно подходила к моему подъезду... 
     «Сама вернулась!», - пронеслось в голове и я почувствовал, что присолонён спиной к стене, рядом с почтовыми ящиками. Ноги подкосились... Если бы я не прислонился до этого к стене подъезда, попросту рухнул бы на бетонный пол.
     «Я вернулась. Мы будем жить вместе», - тихо и уверенно сказала мне Леночка. Мы смотрели друг другу в глаза и не нуждались больше ни в каких словах...          
 
        
                                                                                  ГЛАВА № 3.

     Мы с Леночкой навек стали идеальной парой. Влюблены друг в друга мы безумно. И влюблены, как позже выяснилось, взаимно с первого взгляда на лестничном пролёте в университете «Туран».
Так 25 марта 1993 года положило начало новой семье.     Бизнес шёл масштабно и легко. Сделки я заключал просто играючи. Потому что у меня в жизни теперь появилась Муза - Ленуська.
     Огорчало только то, что сделки стали заключаться всё реже и труднее. Я бы быстро развернул большое дело, связанное с каким-нибудь производством, но внезапно славянская часть населения Казахстана начала свой массовый выезд в Россию, в Украину, в Белоруссию и в страны Прибалтики. Окончательно усугубил ситуацию с ростом миграции населения массовый отток этнических немцев в Германию. Рынок недвижимости дал крен. Выброс квартир на рынке купли-продажи жилья был колоссальный. На двенадцать-пятнадцать квартир приходился один покупатель. Цены резко и сильно упали вниз. Бизнес надо было срочно менять на другой его вид.
     С первых дней своей предпринимательской деятельности я активно пытался получить крупный кредит в каком-либо банке Алма-Аты. Кредит мне был необходим для формирования собственного стартового капитала. Иначе говоря, было готово технико-экономическое обоснование окупаемости кредита в сфере торговли. Остававшаяся часть прибыли, после возврата данного кредита банку с процентами, и должна была стать, по моим замыслам, заветным стартовым капиталом для производства.
     Безуспешно. Совершенно безуспешно на протяжении года я пытался взять кредит. Причин было две. Первая - для крупного бизнеса я был выходец из народа. Вторая - с меня, как с «человека с улицы», требовали такие по размерам «откаты», что смысл брать кредит отпадал самим собою.
     Сразу после распада СССР начался вывод Западной Группы Советских Войск из Германии. Мой папа, как и подобает боевому офицеру, покинул это райское европейское место своей боевой службы с последней пушкой и прибыл с мамой и братьями в Алма-Ату. Новым местом его ратной военной карьеры стал Штаб Министерства Обороны Республики Казахстан. Родители вернулись в Алма-Ату с несколькими легковыми и грузовыми автомобилями, приобретёнными в собственность в Германии и, также, с несколькими контейнерами, набитыми различным заграничным барахлом. Я встретился с моими родителями и братьями. «Что натворил этот Горбачёв!, - сокрушался папа, - Сорок тысяч рублей было на сберегательной книжке, я мог четыре трёхкомнатных кооперативных квартиры купить на них, а что теперь стало?! Теперь этих денег мне может хватить только на зимние детские санки! Сволочь лысая, что наделал! Мне сейчас надо растаможивать пришедшие контейнеры с вещами, целых миллион двести тысяч денег надо! Что творится! Развал полный!». Я тогда не знал, что папа с мамой привезли с собой, скрывая это от меня, из Германии тридцать тысяч бундесмарок, - ныне эта валюта именуется евро, - и не раздумывая отдал им все деньги, что у меня тогда были как при себе, так и в кассе фирмы - миллион двести семьдесят тысяч рублей. Слов благодарности от них не было. «Таких, как ты, в советское время в тюрьму сажали, как паразитов общества. И абсолютно правильно и справедливо.» - взяв деньги, сказал мне папа. «Да, Володя, тюрьма по нему плачет. Всему своё время.», - поддержала отца моя мама. Было, конечно, до боли обидно. Мне эти деньги дались очень тяжело. К покупке однонокомнатной квартиры я не подпустил двух бандитов, которым надо было вложить награбленные рэкетом деньги в недвижимость. Один из них, в подъзде того дома, прямо перед порогом той квартиры, которую я увёл у них из-под носа, сильно ударил меня рукояткой пистолета Макарова по затылку. Я потерял сознание от удара, а когда очнулся - был уже на улице. Меня вынесли на руках двое моих сотрудников - Санька Дубков и Володька Прокопьев, которые были со мной на том оформлении задатка. Слова родителей я списал на их неудачу со «сгоревшими» сбережениями на сберкнижке. Я всегда находил оправдания их беспощадной жестокости и злому отношению ко мне. Нашёл и в этот раз.
     Не проходило и недели, чтобы ко мне не наведывались рекетиры, желающие взять под контроль мой бизнес. Это были и чеченские, и грузинские, и славянские, и казахские, и разные другие алма-атинские организованные преступные группировки. Работать было бы просо невозможно, если бы я не избрал тактику лавирования между ними. Так, когда пришли, например, грузины, я им сказал, что стою под «крышей» казахского криминального авторитета Сабыржана; когда пришли рекетиры одной из казахских «бригад», я сказал что стою под крышей Славика Чиванина, «державшего» казахстанский «общак».
     Часто события при «визитах» этих отморозков разворачивались и по совершенно непредсказуемым сценариям.
     Однажды ко мне в штаб-квартиру вломились трое рекетиров-чеченцев. Они потребовали чтобы я сел за стол для «базара», то есть - разговора. Я сел. «Дурницкий, тебя ищут. И как только найдут - грохнут!», - начал своё приветствие их лидер. «И кто же меня ищет? И что меня искать? Вот он я, здесь. Всегда! И всем это известно.», - отчеканил я. «Тебя ищут сабыровские. У тебя нет «крыши», ты не башляешь никому и тебя грохнут!», - продолжал главарь. «Пусть подъезжают, поговорим.», - продолжал чеканить я. Рекетиры-чеченцы поняли, что меня на мякине не проведёшь и события повернулись по-другому. 
     Главарь чеченцев и ещё один из них троих достали ножи и потребовали чтобы я немедленно открыл сейф фирмы и отдал им все деньги, имевшиеся в нём. «Всё-всё...! Я понял. Не убивайте, я отдам вам всё. В сейфе четыре миллиона. Они - ваши.», - и я нагнулся, набирая цифровой код сейфа, стоявшего под столом, - «Только не убивайте!». 
     Через мгновение, выпрямившись в кресле, я уже держал главаря рекетиров-чеченцев на мушке заряженной сигнальной пистолета-ракетницы. «Сидеть!!! Руки на стол!!!», - резко скомандовал им я, а сам, схватив левой рукой трубку телефакса, указательным пальцем этой же руки быстро набрал номер милиции «02».
«Милиция слушает», - раздалось в трубке. «Меня зовут Дурницкий Олег Владимирович. Я директор фирмы «Спрайт». Адрес: микрорайон Айнабулак-2, дом 79, квартира 12. Мною задержаны трое вооружённых ножами рекетиров-грабителей. Я вооружён ракетницей! В случае их сопротивления я открою огонь на поражение! Приезжайте скорее!», - чётко и быстро призвал я в помощь милицию. «Вызов принят. Выезжаем.», - ответил мне женский голос «02».
     Через пять секунд рекетиров-чеченцев в моей штаб-квартире уже небыло.
     Я выбежал на балкон чтобы убедиться в их бегстве. Чеченцы быстро удалялись. Один из них, на бегу, повернулся в мою сторону и тут же, рядом со мной, громко звякнул о бетонную стену балкона прилетевший от него нож. «Стоять! Стрелять буду! Стоять!!!», - крикнул я удалявшейся троице. Они побежали в два раза быстрее и, вскоре, скрылись из вида.
     Вздохнув с облегчением я ещё раз набрал «02»: «Меня зовут Дурницкий Олег Владимирович. У вас есть мой вызов на адрес: Айнабулак-2, дом 79, квартира 12. Отмените пожалуйста. Всё обошлось.», - отменил я вызов милиции. «Вызов отменён», - прозвучал в трубке женский голос «02» и раздались короткие прерывистые гудки сброса линии. Милиция так и не приехала.
     Дней через десять ко мне в мою штаб-квартиру нагрянула «бригада» уже рекетиров-славян и уже не с ножами, а с укороченным автоматом Калашникова. Благо, они его прихватили с собой не для расправы, а для понтов, и в офисе, кроме меня, были несколько моих сотрудников. С трудом, но, всё-таки, мне удалось разрулить ситуацию с их предложением о «крышевании» меня.
     После визитёров с «Калашом» я купил на «чёрном» рынке два пистолета Макарова со сбитыми номерами. Для защиты себя и своей семьи, своего бизнеса. Противостоять процветавшему буйным цветом криминалу в те годы можно было только... криминалом. Милиция в наезды организованных преступных группировок на бизнесменов не вмешивалась или сразу же «уходила в сторону». Во всех судах стран бывшего СССР все дела по ОПГ разваливались прямо на глазах, если эти дела ещё и удавалось кому-нибудь довести каким-то образом до суда. Любой маленький мальчик, когда его спрашивали «Кем ты станешь когда вырастешь?» непременно отвечал: «Бандитом!».
     Двух «Макаров» оказалось многовато для самообороны и я, вскоре, подарил один из них моему знакомому бизнесмену-азербайджанцу Равшану на его День рождения. Второй ствол я постоянно носил с собой. В заряженном состоянии. Я не намеревался применять этот ствол на поражение когда-либо и как-либо вообще. Он мне был необходим для пальбы в критический момент в воздух или под ноги, как средство психологического воздействия. Надо заметить, что за всё время, что я был вооружён, я так и не произвёл ни единого выстрела даже хотя бы ради развлечения или тренировки. Это было «не моё». 
     Я и Полинка подали заявления на развод. Оставалось подождать один месяц. Мы с Леночкой уже начали составлять примерный список гостей на нашу предстоящую свадьбу. Всё шло хорошо.
«Я забрала своё заявление с просьбой о разводе из ЗАГСа. Теперь ты никогда не сможешь развестись без моего согласия. Я была у юриста.», - услышал я от Полинки новость как только взял трубку зазвонившего телефона. «Полина, я не люблю тебя и жить с тобой не смогу. Извини. Извини и отвези пожалуйста своё Заявление обратно. Ты уже ничего не вернёшь и ничего не изменишь.», - попросил я Полю. «А ты теперь побегай за мной! А я посмотрю как и какую вы с Ленкой свадьбу сыграете.», - завершила свой звонок Полинка и нажала «сброс». 
     Законодательство оказалось таким, что, действительно, без согласия Полинки развод с ней ЗАГС мне не давал. И я начал бегать за Полинкой. Как она и говорила. Многочисленные просьбы, уговоры, объяснения нужного результата не давали. Все мои попытки договориться с ней были безуспешны.
     Вскоре Леночка сообщила мне радостную весть: у нас будет ребёночек. Я был на седьмом небе от счастья! До этого я уже получил от Леночки обещание подарить мне пять маленьких ленусек. И, вот, мои мечты начали постепенно сбываться! «Теперь наш с Леночкой брак зарегистрируют в ЗАГСе в любом случае.», - радостно сообщил я Полинке. Это было моей ошибкой. Полинка написала Заявление в ЗАГС, что беременна от меня, - что было ложью, - и всё так же против развода. Сразу после этого она уехала из Алма-Аты и наш бракоразводный процесс, по причине её отсутствия, ... заглох. 
     Так и не найдя возможности работать с деньгами какого-нибудь любого банка, я решил поработать с деньгами населения Алма-Аты, а именно - с вкладами.
     Условия, предложенные для вкладчиков были более, чем выгодные. Вложив от полутора до трёх тысяч долларов США сроком на шесть месяцев, вкладчик получал через полгода автомобиль ВАЗ-2106, стоимостью пять тысяч долларов. В те годы это были вполне реальные проценты для займов, так как капитализм только-только зарождался и двести-триста процентов прибыли в валюте с одного, например, товарно-денежного оборота, были абсолютно реальны. 
     Приём вкладов длился один месяц, затем был прекращён по причине аккумуляции необходимой денежной массы в достаточном для эксперимента объёме. Закипела бурная крупнооптовая моя торговая деятельность. 
Пашка Войткевич, как и я, не отличался атлетическим телосложением, но при этом запросто мог блеснуть умом, выдать хорошую шутку и всегда был хорошим членом команды «Спрайт».
     «Олег, звонил Сергей Чекай из «Хрома». Фура уже едет к нам», - сообщил мне Пашка, положив трубку телефакса. «Складировать будем во второй комнате, должно поместиться!», - определил я комнату под склад в своей штаб-квартире. «Блин, десять тысяч бутылок водки! А если не поместятся?!», - сокрушался Женька Камалиев. «Тогда раскидаем в третью комнату и в коридор», - чётко давал указания своим сотрудникам я. «Ё-ма-ё, сорок тонн!!! А если полы в квартире не выдержат?! Это будет пи....дец всем!», - прикидывал Стёпка Зябликов. «Выдержат. Вся архитектура Алма-Аты спланирована под повышенную сейсмоопасность города.», - отдавал я последние распоряжения перед прибытием фуры с израильской водкой. Через сорок минут фура пришла, началась её разгрузка.
     Команда грузчиков состояла из ... пацанов-подростков. Я собрал их из нашего и соседних дворов с целью не только обеспечить их работой, а их семьи достатком, но и чтобы полностью исключить для них возможность бесцельно просиживать на корточках у подъездов, покуривая анашу и распивая спиртное.
     Это мне удалось! Платил я им как взрослым. Да, в одном ящике всего десять бутылок водки, он не тяжёлый. Да, в одной коробке с маринованными шампиньонами всего восемь трёхсотграммовых баночек грибов. Да, груз малогабаритный, легкопереносимый и складируемый. Но... Подростки могли у меня работать чувствуя себя уже взрослыми, самостоятельными и ответственными. Попасть ко мне на работу во всём тридцатитысячном микрорайоне Айнабулак считалось для всех большой удачей.
     Фура через пять часов была разгружена, товар складирован во вторую комнату, ставшую с того дня складом, и в коридоре. Завтра выходит в СМИ реклама о продаже водки. Её вся команда «Спрайт» ждёт с ужасом. И этому ужасу была причина.
     В те годы в Алма-Атинских СМИ рекламу надо было давать за две недели до даты её предполагаемого выхода. Указав цену в рублях, я и подал объявления своей фирмы в шести столичных и республиканских газетах. Беда пришла через десять дней, когда резко скакнул курс доллара США и рубль значительно сдал свои позиции. Закупка товара была долларовой, и, соответственно, вся продажа должна была вестись по долларовому эквиваленту в рублях, по курсу на день продажи. Я сразу же попытался изменить цену в рекламных объявлениях, но все рекламные службы всех газет в один голос заявили мне, что уже поздно, так как у них у всех их тиражи были уже отпечатаны. Я и все мои сотрудники уже мысленно смирились с тем, что все сорок тонн водки станут, с момента выхода рекламы, «мёртвым» грузом. Каждый из нас ломал голову над тем, как её сплавить побыстрее, ибо щёлкал «счётчик» процентов по принятым «Спрайтом» валютных вкладов.
     Напряжение разрядилось на следующий день. Само собой. Сразу после выхода рекламы. Верно гласит поговорка: «Нет худа без добра.».
     Количество телефонных звонков было таким большим, что наш телефакс к обеду чуть не вышел из строя. Конечно, всем приходилось объяснять, почему в объявлениях столь низкая цена, но это «худо» привнесло «добро». Все торговые фирмы Алма-Аты на постоянной основе давали свою рекламу в СМИ без указания цен в рублях, из-за галоппирующих темпов инфляции. И на этом «фоне» фирма «Спрайт» «заявила» о себе, в один миг став лидером рынка крупнооптовой продовольственной торговли. Фура водки «разлетелась» за четыре часа!
     Ассортимент продаваемых «Спрайтом» товаров состоял примерно из двадцати позиций и держался на этом уровне почти все полгода, пока щёлкали проценты по вкладам. За два месяца до окончания полугодия произошёл срыв поставок о поставщика. Завис выкат трёх автомобилей. Количество небольшое, но общая сумма их стоимости составляла тогда пятнадцать тысяч долларов. Выручил отец Женьки Камалиева Николай Николаевич. Он занял мне недостающую сумму и я выкатил все авто своим вкладчикам точно в срок.                      Отношения с поставщиком зашли в тупик из-за реорганизации им своего основного вида деятельности и перепрофилирования его на другой. Это обстоятельство меня нисколько не смутило, и я объявил в СМИ о начале второго этапа приёма вкладов всего в течении одного месяца, сроком на полгода, на тех же условиях.           Товарно-денежные операции уже должны были пойти и начать давать прибыль от другого моего проекта - типографской деятельности. В это время я уже вышел на французского поставщика уникального, даже по нынешним временам, бельгийского типографского оборудования, за которое оставалось только проплатить по контракту на поставку и дождаться самой его доставки в Казахстан, в Алма-ату. 
     Моя Ленуська медленно, но уверенно превратилась в колобка. Полностью согласен с утверждением, что женщина является самой красивой в период своей беременности. 
     Время шло... Полинка, помимо того, что не давала своего согласия на наш с ней развод, начала ещё и избегать вызовов из ЗАГСа, на любом из которых, приди она, было бы зафиксировано, что она возражает в одностороннем порядке против нашего развода и это открыло бы мне дорогу для оформления с ней развода через суд.
     Работа моей фирмы «Спрайт» с вкладами населения Алма-Аты пришлась на то время, когда гремели по всему бывшему СССР рекламные кампании АО «МММ», концерна «Олби-дипломат», концерна «Тибет», финансовой компании «Хопёр-инвест», «Властелина» и многих других. Безусловным лидером финансового рынка СНГ было, конечно, АО «МММ» Сергея Мавроди. В Алма-Ате, и в Казахстане в целом, также действовали и свои, - местные, - финансовые компании. «Смагулов и К», например, давала сорок пять процентов прибыли по вкладам в месяц в тенге. Фирма «Терра» - сто процентов в месяц в долларах США. Компания «АСТ» - сто восемьдесят процентов в месяц в валюте. Моя фирма «Спрайт» плелась в хвосте Списка финансовых компаний не то чтобы Казахстана, а, даже, Алма-Аты по прибыльности вложений для населения. Я тогда искренне не понимал как руководителям этих компаний удаётся выплачивать своим клиентам такие фантастические проценты, а «МММ» с её процентами для меня было просто монстром, из-за которого, - не говоря уже про остальных, - мне вклады приходилось привлекать с большим трудом и исключительно в индивидуальном порядке с каждым клиентом. Свои трудности с приёмом вкладов я списывал на то, что не оформлял их официально. Проще говоря, я всегда в своей жизни работал только с «чёрной» наличкой, в обход всех налоговых инстанций и банков. Так я работал в производстве заколок и массажёров, так я работал в купле-продажи недвижимости, в крупнооптовой торговле, и, уж естесственно, работа с вкладами не была исключением. Налоги я не хотел платить принципиально. По сей день считаю, что страны, которые абсолютно ничего не дают своим гражданам, а только обкладывают их налогами и сборами, в государственной основе своей являются рекетирами и вымогателями со своими бандитами в лице силовых структур. 
     Моя мама была устроена мною на работу в мою фирму. Зарплата её была, кроме того, что нескромно большой, так ещё я так и не придумал что именно она должны была делать. Я пробовал разные варианты применения её способностей. И приём звонков по телефону, и работа кассиром по приёму наличных денег, и работа по учёту складированного товара... Она, как жена любого штабного офицера, была непригодна к любому виду работы, какая бы ей не поручалась. При приёме звонков по телефону она обязательно жаловалась клиентам моей фирмы, что я плохой у неё сын, потому что зарабатываю больше, чем его бедная мама, которая из-за телефонного трезвона не может себе позволить даже спокойно поесть или пощелкать семечки. Я перевёл её, с повышением зарплаты, - из-за размера которой мне уже было просто стыдно смотреть в глаза моим менеджерам, - на приём денежной выручки на кассу. Мама и здесь не терялась и плакалась клиентам, что я имею двести пятьдесят-триста процентов прибыли с продаж, которые просаживаю на свою блудницу Елену, а её поставил работать на такое место, чтобы потом посадить в тюрьму за недостачу в кассе. Когда я перевёл её на учёт складированного товара она начала говорить подросткам-грузчикам, что я очень жадный и держу их чтобы не платить - как полагается - за тяжёлую работу взрослым, которые попросту сразу «... набили бы мне морду» за издевательства над подростками. Я не выдержал присутствия в команде моих сотрудников такой ценной работницы и был вынужден уволить её. Вечером того же дня, выламывая пинками дверь, в мою штаб-квартиру пытался ворваться мой папа. Если бы дверь сорвалась с петель, он бы, проникнув, избил бы меня, как это бывало каждый день в моём детстве, но дверь выдержала. Надо сказать, что я вырос очень забитым ребёнком своих родителей. Набить рожу жестокому тирану и деспоту папе мне и мысль в голову не приходила. Я был убеждён, что в каждой семье так воспитывают и относятся к своим детям родители, а Леночка, видя всё это, сказала: «Олег, когда ты мне рассказывал про своё детство и своих родителей я просто не верила тебе - такие вещи ты мне говорил. А теперь я просто в ужасе! Я о таком ни разу нигде никогда не слышала и не читала даже.». «Да ладно.», - ответил я. Тогда я, как и подобает человеку, росшему в своей семье чудовищно забитым, ещё продолжал любить своих родителей. 
     Весь вечер и всю ночь с четвёртого на пятое мая 1994 года я просидел под окнам алма-тинского роддома. Ровно-ровно в час ночи пятого мая Ленуська подарила мне малюсенькую дочурочку, как две капли воды похожую на меня.
     Я стал отцом. Это один из самых счастливых дней в моей жизни!
     С работы я летел домой, к своей семье. В Леночке, после родов, проснулся сильный материнский инстинкт. Она ни на минуту не отходила от нашей малютки Виолетты. Желая избавить малюсенькую красавицу от неизбежных детских насмешек и высмеиваний я дал Виолетточке фамилию Леночки - Никитина. Моя, - Дурницкий, - всё детство приносила мне страдания от сверстников. Да и кроме того, я намерен был, после свадьбы с Леночкой, взять себе её фамилию - Никитин. Именно по этой причине я был записан в «Свидетельстве о рождении» Ветуськи, в графе «отец», как Никитин Олег Владимирович. 
     Месяц, в течении которого моя фирма «Спрайт» принимала вторую волну вкладов, пролетел очень быстро. Мною была съаккумулирована, с некоторым запасом на непредвиденные расходы, долларовая сумма на закупку необходимого мне типографского оборудования.
     Уникальность моего приобретения заключалась, например, в том, что оно наносило краску точками, размер каждой из которых составлял пятнадцать микрон. Это размер кровяного тельца человека. На тот год таким оборудованием владели всего сорок девять компаний в мире. Среди них - NASA, аэрокосмическое агентство США; газета «Нью - Йорк таймс»; корпорация «Сикорский софт аэро», выпускающая всемирно известные двухпропеллерные вертолёты, и другие... Моя фирма должна была стать пятидесятым владельцем такого оборудования в мире.
     За время ведения крупнооптовой торговли спиртными напитками я плотно отработал контакт с двумя совладельцами Бишкекского ликёро-водочного завода в соседней Республике, в Кыргызстане. Завод специализировался на экспорте своей продукции в Европу и в Китай, но подпольные производители подделок их товара были каплей дёгтя в бочке мёда. Проще говоря, не давали им житья производством своего суррогата, распространявшегося в тех же странах под торговой маркой авторитетного изготовителя. 
      По контракту с ликёро-водочными бедолагами я должен был печатать для их бутылок этикетки на своём оборудовании, которые и были бы надёжным способом защиты продукции от подделок. По технической сложности этикетки эти должны были быть прототипами ныне широко известных акцизных марок, которыми обклеены все продающиеся сейчас пачки сигарет и бутылки с алкоголем. Чистая прибыль с этого контракта обсыпалась мне в размере двух миллионов долларов за полгода. Из этих двух миллионов всего миллион двести тысяч должно было уйти на приобретение автомобилей для моих вкладчиков. Оставалось восемьсот тысяч долларов, на которые я уже начал планировать открытие своего коммерческого банка «Спрайт». Кроме того, для полной загрузки рабочего графика работы оборудования я приступил к созданию собственного ежемесячного рекламного каталога по аналогии со всемирно известными в те годы каталогами «ОТТО» и «КВЕЛЛИ». В СМИ Казахстана для этого мною был объявлен конкурс фотомоделей на титул «Мисс «Спрайт»». Этот проект должен был принести мне ещё шестьсот тысяч долларов за первые полгода с даты его запуска. 
     Если до этого нас с Леночкой устраивала жизнь в одной из комнат в моей штаб-квартире в Айнабулаке, то теперь я снял, - проплатив сразу за один год вперёд, - двухкомнатную, полностью меблированную квартиру в центре города, в пяти минутах пешком от моего нового офиса, куда переехала моя фирма в эти же дни.
     Представительство французской компании «ABSIS» в Республике Казахстан находилось в Алма-Ате, в здании Академии Наук Республики Казахстан. Её казахстанского директора звали Владимир Михайлович. Он был среднего роста, коренастого телосложения, лет пятидесяти трёх на вид, и отличался необъяснимым тогда для меня, каким-то выверенным, спокойствием. Французским директором этой компании был француз Борис Кульджа. Худощавый, лет двадцати восьми-тридцати, с русыми волосами и сильным французским акцентом в русском речепроизношении.
     С одной стороны длинного стола разместились Владимир Михайлович и Борис Кульджа, а с другой - я, мой заместетиль того времени Славка Березовский и менеджеры: Стёпка Зяблов и Женька Камалиев. С минуты на минуту должно было состояться подписание контракта о предварительно оговоренных нами условиях и сроках поставки оборудования бельгийского концерна «ARIS» и, кроме того, должна была быть произведена восьмидесятипроцентная предоплата мною по контракту в долларах США.
     «Владимир Михайлович, Борис, скажите ещё раз, за какой срок вы можете выполнить поставку необходимого мне оборудования?», - задал я свой первый вопрос. «За полтора месяца», - размеренно произнёс Владимир Михайлович. «Как?, - удивился и не понял я, - Вы же говорили до этого, что за одну неделю». «Обстёятельства изьменяться.», - вмешался Борис, - «Типер полтора месьяць». «Но что могло так сильно измениться? У меня же деньги взяты в долг у вкладчиков, под большие проценты. Вам обоим это прекрасно известно из СМИ!», - недоумевал я. «На днях такое оборудование запретили поставлять в страны СНГ международной конвенцией. Из-за возможности фальшивомонетничества.», - сообщил мне жуткую новость со всё таким же размеренным спокойствием Владимир Михайлович. «Да-да!», - подтвердил Борис. «Так что же мне теперь делать?! У меня уже заказ есть! Я без этого оборудования с людьми не смогу рассчитаться! И почему за полтора месяца можно обеспечить сюда поставку запрещённого оборудования, а за одну неделю нельзя? Бред какой-то!», - вспылил я. «Нет, не бред.», - размеренно продолжал Владимир Михайлович, - «Просто поставка оборудования пойдёт через третьи страны, не запрещённые этой конвенцией. Поэтому так долго. Но сроки поставки можно ускорить.». «Каким образом это можно сделать? Что для этого надо?», - спросил я. «Надо перевезти ваше оборудование не по железной дороге, а авиакомпанией «Люфтганза», через Объединённые Арабские Эмираты. Тогда уложимся в неделю. Но это будет уже дороже.». - объяснил мне Владимир Михайлович. «На сколько дороже?», - живо среагировал я. «На двадцать пять тысяч долларов. Вносить это изменение в наш контракт? Деньги позже подвезёте.», - выверенно произнёс Владимир Михайлович. «Конечно. Вносите. Я согласен. Доплату сделаю прямо сейчас.», - отчеканил я.
Владимир Михайлович тут же внёс изменение в условия поставки оборудования и сразу распечатал на своём компьютере нужную страницу нашего с ним контракта с этими изменениями. 
     «Давайте Ваш экземпляр контракта, я заменю старую страницу на новую, с изменениями.», - размеренно произнёс Владимир Михайлович. Я дал. Он заменил страницу, которую я тут же прочёл и сверил с его новой страницей в его экземпляре контракта. Всё соответствовало оговоренному и каждая страница друг другу.                 Через пять минут Контракт был подписан и проплачен. Борис Кульджа налил всем по рюмке коньяка и предложил тост: «За успех!». Мы все дружно выпили по пятьдесят грамм.
     Самой сильной стороной заключенного мною с «ABSIS» контракта был пункт, предусматривающий неустойку за каждый день задержки поставки типографского оборудования концерна «ARIS» в размере восьми процентов в долларах США. Проще говоря, в случае срыва поставки, причитающаяся мне неустойка должна была с лихвой не только окупить все набегавшие проценты по взятым мною вкладам, но и, ещё, принести маленькую прибыль мне. Всю следующую неделю меня буквально распирало от гордости за себя. 
Неделя, предусмотренная на поставку оборудования, пролетела быстро. На восьмой день, не дождавшись звонка от поставщика, я набрал его номер сам.
     Владимир Михайлович сообщил, что ему не ясна причина задержки, но она, в любом случае, будет недолгой и типографию доставят в Алма-Ату со дня на день. Мне беспокоиться было не о чем. Задержка поставки - проблемы «ABSISa». За эту задержку у них щёлкает неустойка по восемь процентов в день в долларах США. 
     Прошла ещё неделя. Конкурс фотомоделей на титул «Мисс «Спрайт» для готовившегося к выпуску моего каталога был в самом разгаре. Я ещё раз позвонил Владимиру Михайловичу. «Почему такая большая задержка поставки? В чём причина.», - начал я разговор. «Всего не знаю. У перевозчика какие-то проблемы с транспортировкой. Конвенция... Я же Вас предупреждал...», - размеренно-выверенно ответил Владимир Михайлович. «Не понимаю. Какие могут быть проблемы у перевозчика с транспортировкой, если типография идёт в Алма-Ату через третьи страны? Погрузил. Перевёз. Разгрузил в аэропорту. Сдал на таможенный терминал. Всё! Всех делов - яйца выеденного не стоит.», - попытался вызвать его на рассуждения я. «Мы заплатим Вам неустойку. Она оговорена в нашем контракте.», - ушёл от рассуждений Владимир Михайлович. «Ну-у, если Вы так горите желанием выплачивать по восемь процентов в день в долларах США, пожалуйста! Дело - Ваше!», - продолжал я. «О каких восьми процентах Вы говорите?», - размеренно-выверенно спросил меня Владимир Михайлович. «Как о каких?», - искренне и глубоко удивился я, - «О тех самых, которые Вы обязаны выплатить мне за каждый день задержки поставки оборудования по контракту.». «Я такого условия не подписывал.», - сообщил мне небылицу Владимир Михайлович. «Ну как же не подписывали?! У меня наш контракт с Вашей подписью! Посмотрите его внимательно. И до его подписания мы с Вами оговаривали это много раз!», - подловил я Владимира Михайловича «на горячем». «Это Вы посмотрите внимательно.», - размеренно-выверенно произнёс казахстанский директор «ABSISa». 
     Через пять минут я уже в десятый раз перечитывал пункт контракта о неустойке. По нему «ABSIS» обязывался выплачивать мне... 0,001 % (!!!) в долларах США за каждый день задержки поставки типографского оборудования. Страница контракта с этим пунктом была подписана... мною самим.
     Это было как гром среди ясного неба!!! Меня попросту обманули. Подменили страницу в контракте прямо перед его подписанием мною. Но как я не заметил этого?!!!  
     Владимир Михайлович и Борис Кульджа возвращать мне деньги, проплаченные мною им при подписании контракта, наотрез отказались. В 1994 году, - другими словами говоря, - компания "ABSIS» получила от моей фирмы «Спрайт» беспроцентный, - по тем временам, - и бессрочный кредит. Вот так!!! 
     Я остался без денег и с дико растущими процентами по вкладам моих вкладчиков.
     Русская народная пословица гласит: «Беда не приходит одна». К сожалению, это - правда.
     Мои киргизские ликёро-водочные магнаты-заказчики ещё какое-то время ждали меня, а точнее - три с половиной месяца. Беда для меня заключалась в том, что они уже прописали во всех своих контрактах, - на экспорт поставки своей ликёро-водочной продукции, - пункт о гарантированной защите своей продукции от подделок в полном соответствии с международными стандартами. Во избежание срыва своих экспортных поставок крупнооптовым зарубежным покупателям они начали самостоятельно искать «выходы» на крупнейших мировых производителей типографского оборудования и, вскоре, нашли, хоть и отдалённо аналогичное, но, всё же, похожее по уникальности оборудование, которое и закупили через два месяца для своих нужд. 
     Стёпка Зяблов и Женька Камалиев стали ездить на работу и по делам на только что купленном ими автомобиле «BMW» пятой модели. Я понял, что они взяли пример с меня. Только у меня «BMW» была покруче - седьмой модели, бизнес-класс. Странным мне показалось то, что оформили они это авто на невесту Камалиева Инну Панову, а не на кого-то из друг друга. Моя машина, например, была оформлена мною на меня самого.
     Славка Березовский, мой заместитель, купил себе трёхкомнатную квартиру. Оформил он её на себя, но тоже не обошлось без странности: он купил себе эту квартиру... в столице Узбекистана, в самом центре города Ташкента.
     Секреты своих успехов мои сотрудники долго скрывать не смогли, не вышло. Я обнаружил, что из моего кабинета пропало приличное количество договоров с вкладчиками, заверенными моими печатью и подписью. Оставалось только вписывать данные каждого отдельного вкладчика в каждый отдельный договор и принимай себе вклады на имя «тонущего» директора сколько влезет.
     Написать Заявление в милицию на своих проворовавшихся сотрудников, - «крыс, побежавших с тонущего корабля», - я не решился. Моя фирма и так была на виду у всех СМИ Казахстана, а такое разбирательство мгновенно бы привлекло их внимание в то самое время, когда я «пролетал» с поставкой типографского оборудования и, соответственно, был не в состоянии рассчитаться со своими вкладчиками по обязательствам и в срок. Кроме того - началась бы паника среди вкладчиков. Мне пришлось сделать вид, что я ничего не заметил и не понял. Я взял на работу новых сотрудников. Теперь ещё щёлкали проценты вкладам, принятым и украденным прежними сотрудниками.
     Тем не менее, я всё-таки делал всё возможное и невозможное чтобы мой бизнес не пошёл ко дну. Всех вкладчиков, каждого в индивидуальном порядке, я, обзвонив или вызвав, предупредил, что у меня будет двухмесячная задержка по выкату автомобилей. При этом, конечно же, я рассказывал про выходку Владимира Михайловича и Бориса Кульджи с подлогом ими другой страницы в контракт перед самым его подписанием мною. Люди отнеслись ко мне, все без исключения, с пониманием. Единственное, они, также, все без исключения, только разводили руками и откровенно признавались, что мне может помочь теперь только совесть Кульджи и Владимира Михайловича. Только один вкладчик смог помочь мне дельным советом: «Олег, Вы скажите им, что когда Ваши вкладчики возьмут в руки вилы и топоры из-за невыката Вами машин, то Вы покажите им, - вкладчикам, - куда идти и к кому именно обращаться.». Это было спасением для меня. Я сразу же поехал в офис «ABSIS», где и передал слова своего клиента Владимиру Михайловичу и Борису Кульдже.           Они ничего не сказали мне, но через неделю восемьдесят процентов комплектующих частей типографского оборудования уже стояли в помещении напротив моего офиса на моём этаже. Для запуска типографии недоставало двадцати процентов комплектующих, которые уже были отгружены для погрузки и авиатранспортировки бельгийским концерном «ARIS» для моей фирмы. В кратчайшие сроки я вышел на другой ликёро-аводочный завод с предложением защить их экспортную продукцию от подделок. Мы ударили по рукам! Бизнес был спасён! 
     Утром все средства массовой информации всего СНГ, во всех новостях, распространили сообщение о том, что акции АО «МММ», в прямом смысле слова, рухнули в цене. У «МММ» были десятки миллионов акционеров по всему СНГ. Толпы народа повыходили на площади городов СНГ в защиту Президента АО «МММ» Сергея Мавроди, которому, как тогда пронеслась в народе молва, власти России на дали работать. На финансовом рынке СНГ начались паника и хаос. Вкладчики и акционеры во всех республиках СНГ кинулись забирать свои кровные у финансовых компаний-воротил. Через неделю рухнули концерн «Тибет», «Хопёр-инвест», «Властелина»... Рухнули все финансовые монстры России. Казахстан не остался в стороне. В эти же дни рухнули «Терра», «Смагулов и К», «АСТ» и все остальные. У меня в офисе телефоны буквально разрывались от звонков, пошли первые угрозы расправы со мной и с моей семьёй, если я не выполню своих обязательств.        Почти все мои вкладчики были в панике, но никто из них не решился забрать хотя бы один свой вклад.                Объяснение этому было простое: в Договоре моей фирмы с каждым вкладчиком была предусмотрена неустойка, которую платил вкладчик, если досрочно - в течении шести месяцев - забирал свой вклад у моей фирмы. А это было пятьдесят процентов от суммы вклада! Так я, в лучшие времена, перестраховал себя от непредвиденных сбоев с товарно-денежными оборотами своей фирмы, которые на все сто процентов состояли из денег вкладчиков. Именно этот пунктик Договора и продолжал ещё какое-то время держать меня деревянной щепкой на плаву в разбушевавшемся не на шутку океане народных волнений. 
     Полинка в Алма-Ате так и не появлялась. Наш развод повис в воздухе, а мои родители непрестанно твердили мне, что я живу с блудницей и бросил хорошую, на их взгляд, девочку и требовали чтобы я... вернулся к ней. Родственники Леночки, в свою очередь, в один голос твердили, что Леночка попросту «принесла в подоле», нагуляла от меня ребёнка. Было такое впечатление, что всем до лампочки наши с Ленушкой чувства, наша большая, чистая, нежная, настоящая любовь. Но и на этом участке моей жизни не обошлось без «сбоев» из-за экстремальных условий существования моего бизнеса. Несколько раз я изменил Леночке с не годящимися ей и в подмётки девками. Их было три. Одна, Наташа Бреницкая, - во Львове, куда я летал по торгово-финансовым делам фирмы; вторая, Оксана Коваль, - в Алма-Ате, официантка из казино «Табыс», девушка с лошадиным смехом и животной страстью к деньгам; третья, Юля, - официантка кафе «Лиана», где я обедал, - бывшая валютная проститутка алма-атинской гостиницы «Интурист». Кто-то топит свои неурядицы в водке, а я топил свои проблемы... в этих изменах. Леночке я просто разбивал её бедненькое , любящее меня, сердечко - после каждой измены я чистосердечно признавался ей во всём, каялся и просил прощения, сам не понимая, что со мной творится в душе.
      Мои бывшие сотрудники Женька со Стёпкой и Славиком, предвидя, видимо, скорые разборки моих вкладчиков со мной, «навели» на меня - через друга отца Женьки, милицейский патруль, когда я я шёл вечером встречать Леночку с Ветуськой, возвращавшихся домой от родителей Ленульки, живших в одном квартале от нас. При мне, как обычно, был мой ствол, заткнутый, под курткой, за ремень брюк.
     Только я вышел из нашего дома, как через триста метров встретил Леночку с нашей дочуркой и с тёщей - Раисой Николаевной, которые шли к нам домой. Я сказал им, что сейчас куплю сигареты и сразу домой, к ним. Они пошли в дом, а я - в ларёк. Купил сигареты и направился уже, было, к дому.
     Меня окликнули из-за спины: «Гражданин!». Я обернулся. Передо мной стояли... шесть (!) милиционеров из уличного патруля. «Оружие; наркотики, средства их употребления, колюще-режущие предметы есть?», - обратился ко мне старший милицейского патруля. «Нет.», - уверенно и твёрдо ответил я. «Поднимите руки вверх!», - скомандовал сержант. Я поднял. Сержант профессионально и быстро «прохлопал» меня. И ни где-то как-то по всему туловищу, а сразу в уже известном ему месте - вдоль пояса с левой моей стороны. Мгновенно и ловко вытащив у меня из-за ремня пистолет он тут же выстрелил из него вверх, а двое милиционеров молниеносно заломили мне обе руки за спину. Через пару секунд сержант уже вызвал патрульную машину к месту моего задержания. 
     В момент, когда меня заталкивали, - хоть я и не сопротивлялся, - в патрульный «Жигуль», я увидел Леночку с моей тёщей. Всё, что я мог успеть сделать, я сделал. «Говорил я тебе: найденый сейчас пистолет надо сразу нести в милицию, а ты - «Подожди. Дай домой зайти.». Эти слова я выкрикнул очень громко. Ленуська с тёщей услышали их и всё сразу поняли. «Отпустите его! Что вы делаете?! Куда вы его везёте?! Отпустите сейчас же!», - вступилась Леночка за меня, призывно обратившись к патрульным.
     Трое суток меня продержали в ГУВД Алма-Аты, в камере предварительного заключения. Меня так бы и упрятали за решётку, но Леночка «включила все «рычаги»». 
     Первое, что сделала моя бесценная Ленусенька - дала, вместе со своей мамой, необходимые мне показания. Мы встретились вечером того дня, где и договаривались. За пять минут до встречи я нашёл пистолет Макарова. Встретившись, я сказал им, что надо немедленно ехать в милицию чтобы сдать его. Они зашли, перед поездкой в милицию, на минутку, домой, а дальше - по протоколу милицейского патруля.                    Показания Ленусечки и тёщи полностью совпадали с моими. Помимо этого, Леночка призвала на помощь моего отца. Это, как теперь я знаю, и решило исход событий. 
     На следующий день по всем радиостанциям Алма-Аты в новостях пронеслось сообщение: «Вчера, в 22.30, на перекрёстке улиц Абая и Жарокова с боевым огнестрельным оружием задержан Генеральный директор одной из крупных алма-атинских фирм». Слава Богу, фамилия этого директора нигде никем не была названа!
     «Люда, эта сволочь опозорит меня на всё Министерство Обороны Казахстана, до последнего, самого дальнего гарнизона!», - негодовал перед своей женой мой папа. «Вовчик, тогда «вытащи» его, ты же можешь! И тогда твоей карьере ничего не будет угрожать.», - утешала моя мама своего мужа. 
      Прокурор, который вёл моё дело, через два дня после моего задержания получил взятку в три тысячи долларов США за то, чтобы закрыть дело и освободить меня из-под стражи. Всю сумму денег на взятку мои папа и мама... взяли у Леночки. Про имевшиеся у них 30.000. бундесмарок, - а это, по тому курсу, было двадцать шесть тысяч долларов, - мои родители внезапно запамятовали. Через трое суток я уже был освобождён из заточения.
     Свобода...! Теперь, после произошедшего и пережитого, у неё, - свободы, - появилась другая, для меня, ценность.
     Я был очень благодарен папе за своё спасение и рассказал моим родителям всё как было про свой бизнес, не забывая, при этом, благодарить их.
     Через неделю мой папа уволился в запас с воинской службы... «по состоянию здоровья». Ещё через три дня мои родители обманным путём выписали меня из квартиры, продав её. С братиками Владиком и Максимом ещё через два дня они уже обосновались ... в Украине, в городе Сумы. Свою долю за проданную четырёхкомнатную квартиру я не получил до сих пор. Нет, эти мои деньги не на хранении у папы мамой. Они меня попросту... кинули. «Крысы бежали с тонущего корабля».
     Последние полмесяца определили всё. «МММ» и им подобные финансовые компании оказались элементарными финансовыми пирамидами. Это сейчас даже малыши знают, что такое финансовая пирамида. А тогда это было для всего населения стран СНГ «открытием Америки»! Пришли недостающие двадцать процентов комплектующих к закупленной мною типографии. На то, чтобы оплатить таможенные пошлины за ввоз в Казахстан этого оборудования у меня элементарно... не было денег. Вклады мне уже никто не нёс. Наоборот, все, как сговорившись, начали требовать немедленного возврата мною им их денег. Степень агрессивности вкладчиков была столь высока, что они и слушать ничего уже не хотели по поводу удержания с них пятидесяти процентов от вложенной суммы в качестве неустойки. Угрозы расправы начинали становиться уже просто угрозами, а - де-факто - предупреждениями о предстоящем развитии взаимоотношений. Чтобы сбить агрессию, я не придумал ничего иного, кроме как сообщить всем вкладчикам, что машины будут доставлены и выкачены им 21 ноября, через три дня. Ни на возврат денег, - пусть , даже, с удержанием неустойки, - ни на, тем более, выкат машин, денежных ресурсов у меня не было. Наступило трёхдневное затишье. Затишье перед бурей!
     Леночку с Ветуськой я отправил домой к Ленулиным родителям, в безопасное место. Наказал никуда из дома не выходить. Мне надо было побыть одному чтобы собраться с мыслями и найти выход из создавшегося положения.
     За два незаметно пролетевших дня ничего придумать я так и не смог. С одной стороны, меня ждала неизбежная расправа Закона надо мной за сокрытие оборотного капитала фирмы от налоговых органов, а это - фантастические штрафы, которые я никогда в жизни уже смог бы выплатить. Со второй стороны, что было самое страшное, - меня уже успели причислить к финансовым пирамидчикам, то есть - к мошенникам! А это уже уголовный срок «на полную катушку». С третьей стороны - физическая расправа разъярённой толпы вкладчиков с моей семьёй и со мной. С четвёртой стороны - половина вкладчиков уже «подтянули» своих знакомых бандитов из организованных преступных группировок чтобы те, в «час Х» поставили меня «на счётчик» если я не рассчитаюсь. За безопасность Леночки и Ветульки я уже отвечать был не в состоянии своих возможностей. Оставалось одно - бежать!
     Выйдя, в очередной раз, из нашей квартиры на лестничную площадку покурить, я наткнулся на соседа по этой площадке из квартиры напротив. Его звали Андрей. 
За прошедший час я поведал Андрею всю свою историю. Видимо, так сильна была потребность излить кому-то душу... Как, как мне быть?
     Ещё через час меня и остатки моей империи примчались спасать два его друга - Евгений Чефанов и Дмитрий Зеликов. 
     «Мозговым центром» «спасательной операции» был Президент АО «Красная звезда» Женька Чефанов. Его лысина была просто мокрой от пота, так много и быстро ему приходилось думать в ту ночь. 
     После посещения нами всеми моего офиса для осмотра «спасателями» типографского оборудования и офисного имущества и оргтехники мы вернулись в мою квартиру. Крепкий кофе шёл литрами.
     Первым делом мы с Женькой напечатали, под его диктовку, Договор купли-продажи офисного имущества и оргтехники в моём офисе по сильно заниженной цене. Так, все офисное имущество, закупленное мною всего семь месяцев назад, обошлось мне в двенадцать тысяч долларов США, а в этом договоре я, якобы, продал его всё за, якобы, три тысячи долларов. 
     «Сделай мне три чистых бланка со своей печатью и подписью», - распорядился мне Женька. «А это ещё зачем? И почему именно чистые бланки?», - удивился я. «На всякий случай! Ещё неизвестно как развернётся ситуация. Вся толпа твоих разъярённых вкладчиком будет теперь не у тебя а у меня в офисе. Да, само темно - под фонарём, но вдруг что...!». Я поставил печать на три чистых листа формата А4, заверил их своей подписью и отдал Жене.
     Тем временем Андрей, прибегнув на стихийном круглосуточном «рынке труда» к услугам грузчиков, погрузил в грузовик и вывез к другу Женьки все восемьдесят процентов комплектующих моего типографского оборудования и уже вернулся к нам.
     «Где мне укрыться? В каком городе?», - спросил я Женьку. «Андрюха, у тебя где есть свой надёжный человек?», - обратился Женька к Андрею. «Юрка. Мой армейский друг. В Ростове-на-дону! Он укроет у себя на первое время. Надёжный пацан! Мы с ним такие дела воротили!», - ответил Андрей Женьке.
     «Полетишь в Ростов-на-Дону! Андрюха, напиши Олегу адрес друга.», обратился Женька и ко мне и к Андрею.
     В четыре часа утра 21 ноября 1994 года я, на самолёте «Боинг 737» авиакомпании «Трансаэро» покидал Алма-Ату и Казахстан. В аэропорту меня провожали Евгений Чефанов, Андрей Сныткин и Дмитрий Зеликов. Рейс был «Алма-Ата - Москва». Чефанов, Зеликов и Сныткин об этом обстоятельстве не знали. Так меня учили делать в Особом Отделе КГБ СССР. Леночка должна была всем, по моему настоянию, говорить, что не знает где я и что со мной. Также, первый месяц, она не должна была никуда выходить из дома своих родителей. Так я вывел свою семью из-под риска учинения физической расправы над ними отморозками-бандитами.
     Когда «Боинг» разбегался по взлётной полосе аэродрома и набирал скорость для стремительного взлёта я сидел в своем пассажирском кресле и плакал... Слёзы ручьём катились по щекам. 
 
 

                                                                             ГЛАВА № 4.


     1994-97 годы. Россия. Москва.
     Добровольно сдаться властям Казахстана означало только одно: по полной программе отмотать срок за преступление, коорого я не совершал. Иного дано не было. Судите сами... Нурсултан Назарбаев открыто, во всех средствах массовой информации Казахстана, проставил на мне клеймо мошенника. Да, он руководствовался результатами следствия! Причём сразу трёх своих структур: Комитета Национальной Безопассности, Генеральной Прокуратуры и Министерства Внутренних дел. Да, это они сделали из меня козла отпущения. Вины лично Назарбаева в этом никакой не было и нет. Но... Он - Президент Казахстана! Что оставалось бы делать Нурсултану Абишевичу, сдайся я его властям? Во всех СМИ сообщить народу Казахстана, что КНБ, Генеральная Прокуратура и МВД Казахстана - сборище ни к чему непригодных идиотов? Это было исключено по определению. На одной чаше Весов Правосудия был я, со своей репутацией, а на другой - вся государственная «система» власти Казахстана. Как действовать в подобных случаях в нынешнее время - знает любой первоклашка: просить политическое убежище у какой-либо другой страны с развитой системой власти и её правосудия. А тогда - в 1990-е годы - ни одного подобного прецендента в странах СНГ ещё не было, а я сам - до этого как-то не додумался. 
     1994 год. Россия. Москва.
     Вынашивая единственную мысль - рассчитаться с вкладчиками, к розыску я отнёсся по КГБэшному, а именно - как к переходу на нелегальное положение. Первоочередной задачей было раздобыть новые «чистые» документы, чем я и занялся. 
За минуту определив психологический портрет подвозившего меня таксиста-частника, я прямо сказал ему, что мне - для друга - нужны два паспорта. Мужской и женский. На 1970-е года рождения. За оба паспорта я предложил 1.000. долларов США. Таксиста долго уговаривать не пришлось. Через два дня он позвонил мне на мою конспиративную квартиру и назначил время и место встречи.
     Паспорта были - супер! Два подлинных дипломатических паспорта Министерства Иностранных Дел Украины на имена Цупрук Владимир Евгеньевич и Гальом Людмила Владимировна, 1969 и 1973 годов рождения соответтвенно. Цупруковский паспорт я сразу же забраковал, так как не было абсолютно никакого моего сходства с ним, а гальомовский паспорт был просто бесценной находкой из-за большого внешнего сходства Людмилы с моей Леночкой. Я стал представляться Александром Цупрук, паспорт которого на визе в Швецию. 
     Моей конспиративной квартирой была снимавшаяся мною, за 150 долларов в месяц, комната в трёхкомнатной квартире бабушки - Лукушкиной Валентины Евдокимовны и её мужа Петра Васильевича. Знакомство с их внуком Алёшкой Лукушкиным, переросло в нашу с ним крепкую и надёжную дружбу. Он знал обо мне всё. И помогал как только мог, порой делая, несмотря на свой шестнадцатилетний возраст, даже невозможное. Так, например, именно он тайно вывез Леночку с Ветуськой из Казахстана, ускользнув с ними из-под наружного наблюдения Комитета Национальной Безопасности, установленного после моего исчезновения. Лёшка был парнем смышлённым и мне не пришлось долго ему разжёвывать, как выявить «наружку» и благополучно уйти от «хвоста ». Так в Казахстане бесследно исчезла семья известного и успешного бизнесмена Олега Дурницкого с Еленой Никитиной, а в России, в Москве, появилась супружеская пара сотрудников Посольства Украины в Российкой Федерации - Александра Цупрук и Людмилы Гальом. Неизменным оставалось одно - я должен был в кратчайшие сроки заработать деньги для расчёта со своими Алма-Атинскими вкладчиками. 
     Я был не преступник и мне претило брать себе полное имя Цупрука, а конкретно - Владимир. Психологический барьер, в этом плане, был слишком высок и непреодолим для меня. Лишь исходя из соображений безопасности, я всегда добавлял, что - по паспорту - я Володя, а крещён бабушкой в церкви - как Александр. Эта легенда под цупруковский паспорт, который я так никогда и никому не показал, была идеальной. Теперь, на нелегальном положении в России, в Москве, мы с Леночкой были сотрудниками дипломатического корпуса МИД Украины в Российской Федерации. В прикидах от Пьера Кардена и Тед Лапидуса, мы полностью соответствовали заявляемому дипломатическиму статусу.
К прилёту тайно вывезенной из Казахстана семьи я снял отдельную однокомнатную квартиру на Ковровом переулке, возле станции метро «Пролетарская», рядом с Дворцом Детского Спорта. После долгой вынужденной разлуки мы с Леночкой не могли расстаться ни на минуту. Ветуська за это время заметно подросла и стала ещё красивее и интереснее.
     Лёшке я сделал предложение открыть на него Акционерное Общество «Экономическая экспертиза», само название которого в то время было весьма востребованным на московском рынке многочисленных финансовых услуг. Алексею я отдавал три процента от прибыли. Как только я обеспеспечил источник финансирования своего нелегального положения, почти сразу же, совершенно случайно, встретил возле станции метро «Пролетарская» Димку Зеликова. Я пригласил его домой. По пути, как только он узнал, что я намерен заработать денег и рассчитаться по своим обязательствам перед вкладчиками, он покрутил пальцем у виска и сказал: «Не майся дурью! Порви свой паспорт, сожги эти клочки бумаги и забудь кто ты, что ты и откуда! Ты что, дурачок? На х.ра тебе это нужно?!». Меня просто «убило» это его отношение к моему положению: «Ты что!», - возразил я немедленно, - «Люди же так поверили в меня! Многие принесли мне свои последние деньги! Как ты можешь так говорить!?». Димасик улыбнулся и похлопал меня по плечу: «Да это я так, чтоб проверить тебя, афер ты или нет. Не обижайся! Мне же важно знать, что ты порядочный человек.». «Иди ты в баню со своими такими проверками!», - уже с моральным облегчением ответил я, и добавил: «Димасик, помоги мне рассчитаться с людьми! Я перед тобой в долгу не останусь!». «Конечно помогу.», - спокойно произнёс Димка, и мы вошли в мою квартиру. 
  «Женька сказал, что не отдаст тебе твоё типографское оборудование. Говорит: «Будет звонить или встретишь где случайно - так и передай: если есть претензии - пусть обращается или в милицию или к бандитам»», - передавал мне слова Чефанова Димка,- «Я, Олег, ничем тебе помочь не могу. Ты отдал ему оборудование на сохранение, а он, видишь, какой гад.».
    Так разлетелся в дребезги мой план тайно вывезти в Москву оборудование, докупить в Бельгии недостающие комплектующие к нему и спокойно заработать на нём деньги для расчёта с моими вкладчиками. Единственное, что утешало, это то, что Димка был на моей стороне. 

     Дворец Детского Спорта, возле стадиона которого мы с Леночкой и с Ветуськой гуляли по вечерам, натолкнул меня на идею провести «Чемпионат телохранителей СНГ». Каждая охранная организация, выставлявшая для участия в боях, своего бойца, должна была заплатить взнос в три с половиной тысячи долларов США. Из этих сборов и формировался призовой фонд, покрытие организационных и медийных расходов. Через три дня директор ДДС Виктор Сергеевич Мешков уже выделил нам бесплатный кабинет под офис с мебелью и орг.техникой, и мы с Димасиком и Лёшкой приступили к обзвонке всех московских охранных структур. В ДДС я представился Олегом Соболевым, так как дипломатический статус был бы слишком высок для такого уровня мероприятия. 
     Димасик, развалившись, с утра до вечера, восседал в кресле. А я, безостановочно, по телефону, всё приглашал и приглашал к участию в своём проекте различные агенства безопасности. «Ты, лучше, сам обзванивай всех.», - сразу очертил границу своего соучастия в моей работе Димасик, - «Ты - автор идеи, и лучше всех представляешь себе как её подавать». Я был согласен с ним и, поэтому, тащил на себе всю работу по организации и проведению чемпионата. Лёшка, по природе своей, был парень немногословный, молчаливый, и вся его помощь мне заключалась в его моральной поддержке, личном присутствии и, конечно же, в предоставлении мне под организацию и проведение чемпионата зарегистрированного на него АО «Экономическая экспертиза». Виктор Сергеевич Мешков, хоть и вошёл в Оргкомитет нашего чемпионата как член Оргкомитета Олимпийских Игр в России, непосредственного участия в организации самого чемпионата не принимал, ограничившись предоставлением спортивной арены своего спорткомплекса под него. 
     Я зарёкся брать деньги когда-либо вперёд и так, чтобы они «висели» на мне. Поэтому, все охранные структуры ждали «часа Х», когда, за пять дней до проведения чемпионата, надо было проплатить право на своё участие в нём. Количество желающих постепенно приближалось к необходимому, но, всё-таки, было ещё не достаточным. В связи с этим, поисковая и презентационная моя работа неустанно продолжалась.
     ««Лайонс»! Степнов Сергей Михайлович. Генеральный Директор.», - представился Сергей Михайлович. «Слышал о вашем чемпионате. Молодцы! Отличная идея! Нигде в мире такого нет. Я сам хотел организовать что-то подобное, да «руки никак не доходили»», - бодро продолжил начавшиеся переговоры Степнов. Получив от меня «пакет» документов о правилах ведения боёв и о регламенте работы нашей выставки технических средств для ведения охранно-дедективной деятельности, он пригласил нашу команду к себе в офис: «Очень хочу войти в ваш состав Оргкомитета Чемпионата! На вас я посмотрел, теперь и себя показать хочу! Приезжайте ко мне, обсудим моё участие и цену вопроса. Мне есть чем гордиться, поэтому, жду вас с нетерпением!». На следующий день, мы втроём поехали к Степнову, предварительно решив тактично отказать ему во вхождении в состав Оргкомитета Чемпионата. С таким результатом переговоров наша деловая встреча с Сергеем Михайловичем и прошла. Директор «Лайонс», хоть и сник из-за отказа, которых он, видимо, не привык получать, но, при этом, дал согласие выставить своих лучших бойцов на Чемпионате: «Вы увидите и поймёте, что у меня не случайно Лицензия № 1 Российской Федерации на охранно-дедективную деятельность! «Благословение» на неё я получал в Кремле!». Напоследок мы договорились созвониться за день до внесения «Лайонс» своего взноса за участие, через месяц.
     К нам в кабинет, постучавшись, вошёл сосед по коридору: «Ребя, привет! Меня Сергей Смирнов зовут. Я - замдиректора нашей турфиры, мы ваши соседи неподалёку. Ну, вы, ребя, даёте! Такое мероприятие замутили, высший класс! Молодцы! Давайте дружить офисами!». Мы все, поочерёдно, представились, и пригласили Серёгу присесть поболтать с нами в выдавшуюся свободную минутку. Так завязалось новое знакомство с интересным человеком. Стало правилом каждый день, поочерёдно, бывать в офисе у друг друга и вместе ходить обедать в ДДэСовское кафе, внизу, на первом этаже.
     Смирнов был чуть ли не единственным работником у своего директора. Их турфирма состояла из трёх человек, одна из которых, девочка-студентка ин.яза, приходила в офис всего на час-полтора в день. Директор турфирмы жил и работал в Испании, принимал там российских туристов, которых привлекал по рекламе в СМИ и направлял в Испанию Серёга. Частенько просиживая по несколько часов в день в офисе Серёги, мы, невольно, познали всю нехитрую кухню туриндустрии. Я, например, запросто уже смог бы, если бы захотел, забронировать номер в любом отеле в любой точке мира; авиабилеты, трансфер; оформить визу, получить страховку и так далее и тому подобное...
     Как-то, скучая от выдавшегося перерыва в работе, я обратился к Лёшке и Димасику: «Смотрите, сейчас я разыграю Серёгу Смирнова. Только тише! Я буду звонить ему по телефону и говорить чужим голосом, чтобы он не узнал меня. Ждите прикол!». Кашлянув, я набрал номер Сергея. «Туристическое агентство «Пегас-трэвэл». Меня зовут Сергей. Добрый день!», - раздалось вступительное приветствие Сергея Смирнова. «Добрый день, Сергей! Александр Николаевич. Очень приятно. Я замдиректора «ЛогоВАЗа». Мы бы хотели отдохнуть в Испании пару недель. Во сколько это нам обойдётся?», - тщательно удерживаемым басом выговорил я. «А сколько вас человек летит отдыхать?», - в свою очередь поинтересовался Сергей. «Восемьдесят шесть сотрудников. Каждый - со своей второй половиной. Ну, и , детишки, разумеется. Сорок пять детей в возрасте до «14-ти» и двадцать шесть - старше четырнадцати. Посчитайте нам, пожалуйста, сколько это будет стоить?», - продолжал я басовито-размеренно. Голос Серёги заметно задрожал, а речь сразу же изменилась: «Од-д-ну мин-н-уточку, пож-ж-алуйста. Я сей-ч-час возьму кальк-к-улятор и всё В-в-ам посчит-т-аю». Тут же раздались звуки быстрого стучания пальцев по кнопкам калькулятора. Минут через пять Сергей выпалил: «Так, Вам, - наша фирменная грандиозная скидка: двадцать процентов! Итого получается - триста семьдесят пять тысяч долларов США!!!». «Отлично! Нас ваши цены вполне устраивают! Завтра к Вам приедет наша бухгалтер и привезёт эту сумму. У меня сейчас начинается совещание, я Вам завтра позвоню. До свидания!», - и я нажал «сброс» на телефоне. В офисе повисла тишина...
     Внезапно распахнувшаяся дверь чуть не слетела спетель: «Ребя, ребя!!! Прикиньте - у меня клиент на триста семьдесят пять тысяч баксов!!! У меня по сто баксов с каждой путёвки идёт!!! Вот, учитесь работать!!! Сам «ЛогоВАЗ»!!! Завтра обещал снова позвонить, сейчас он занят, у него только что началось совещание!!! Вот, учитесь работать, пока я жив!!!». Повисшую на мгновение тишину просто взорвал наш с Лёшкой и Димкой дружный хохот. «Ребя! Вы чего?!!! Чего вы так смеётесь?!!», - опешил Серёга. «Да это мы от того, что стараемся-стараемся, тут, международный Чемпионат провести, а ты, раз, - и дело в шляпе! Столько заработаешь! Нам по столько и не снилось! Это мы с себя самих смеёмся, над своими трудами...», - побагровев от смеха выдавил из себя Димасик. «Да-да!!! Да-да!!!», хором подтвердили мы с Лёшкой и ещё больше согнулись пополам. Серёга, от распирающей его гордости за себя, задрал голову подбородком вверх: «Учитесь, ребя!!! Учитесь!!! Я не просто так пошёл в туризм работать. У меня чутьё на большие бабки!!! Учитесь!!!». Наша троица каталась от смеха по полу. Лично я редко когда в своей жизни так смеялся. «Ладно, ребя, что я здесь на вас время трачу!!! Мне надо много чего посчитать, наметить отель для проживания, связаться по брони авиабилетов...!!! Давайте, пока! Я - побежал!!!», - выпалил Серёга и ракетой полетел в свой офис. Мы уже, что называется, начали умирать медленной и мучительной смертью от смеха над Смирновым. В этот день мы его так больше и не увидели.
      Дома я рассказал Леночке про розыгрыш Серёги. «А мне его жалко», - сказала Ленуська, - «Ведь он так обнадёжился!». «Но в этом-то и есть вся суть моего розыгрыша: это же так смешно!», - возразил я, искренне не поняв неразделённость моей предстоящей радости Ленулей.
     Утро следующего дня началось в нашем офисе с обсуждения вчерашнего розыгрыша Серёги, о котором он ещё даже ничего и не подозревал. Снова вдоволь все втроём насмеявшись, я уже приступил было к работе, но меня остановил Димасик: «Послушай меня. Внимательно. Сегодня не надо говорить Смирнову, что мы его разыграли. Продолжим шоу. Ты ещё раз позвони ему от имени Александра Николаевича, как вчера и обещал, и скажи, что его бухгалтер поехала к Серёге в офис со всей суммой дениег, а какой-то верзила, в маске на лице, на лестнице, перед офисом Серого, вырвал у неё сумочку с долларами и сбежал, оглушив её ударом по голове. Сейчас она сидит в его кабинете и плачет. Виноват во всём Серёга. Это он «навёл» бандитов на бухгалтера, так как больше никто не знал, что бухгалтер сегодня повезёт Серёге такую крупную сумму в валюте». «И ещё...», - продолжал Димка, - «Скажи, что ты сейчас не в Москве, прилетаешь завтра, и сразу же пошлёшь к нему в офис свою охрану, чтобы они шлёпали его по попке до тех пор, пока он не вернёт все деньги» Затем Димка обратился к нам с Лёшкой уже без улыбки: «Потом, когда этот пентюх прибежит и всё расскажет, я сделаю вид, что поехал к, якобы, имеющемуся у меня дядьке в ФСБ, на Лубянке. Меня не будет часа три. Ждите! И, смотрите, не «расколитесь», а то такая рыба сорвётся!». Я был удивлён сценарию продолжения розыгрыша, предложенного Димкой. Какой-то невесёлый и мрачный он был. Но, от того, что он был для меня абсолютно неожиданным по сценарному повороту событий, я согласился. 
Внезапно распахнувшаяся дверь чуть не слетела спетель: «Ребя, ребя!!! Спасите!!!» Серёга Смирнов был белее мела. «Мне пи..ец, ребя!!! Это верняк - пи..ец!!! У его бухгалтера банда бадитов вырвала у нас перед офисом сумку с трёхста семьюдесятью пятью тысячами баксов!!! Он сказал, что завтра его охрана приедет шлёпать меня по попке пока я не верну все бабки ему!!! Спасите!!! Что мне теперь делать!??? Кроме меня никто не знал, что она сегодня повезёт мне бабки!!! Что же теперь делать. Что со мной будет???!!!», - выл белугой, теперь уже раскрасневшийся как свекла, Серёга. Лично я чуть не лопнул от распиравшего меня во все стороны приступа хохота, который я еле сдерживал в себе. Лёшка отвернулся лицом куда-то в сторону и я понял, что и он на грани срыва. Вступил Димасик: «Серёга, сядь! Расскажи всё по-порядку! Что ты вопишь как баба на похоронах? Что случилось? Расскажи подробно! Только не торопись!». Сергей упал в кресло и ещё раз пересказал, во всех подробностях и интонациях, его разговор с Александром Николаевичем. Самообладанием Димасика я был просто восхищён: на его лице не дрогнул ни один мускул, взгляд был холодный, голос - спокойный! «Во даёт!», - подумал я ещё раз про Димку, а сам продолжал ерзать в кресле, едва сдерживаясь от смеха. 
     Димка, выслушав Сергея, с невероятно серьёзным лицом, начал: « Да-а-а, Серёга! Влип ты!!! Только ты один знал о поездке бухгалтера сегодня к тебе. Но я тебя знаю, я разбираюсь в людях, это не твоих рук дело с сумкой!». «Да-да, не моих!!!», - жалобно заскулил Серёга. Димка продолжал: « Надо срочно спасать тебя от охранников Александра Николаевича! А то они, того и гляди, если не убьют тебя, то сделают калекой, если ты им не вернёшь их деньги!». «Да где ж я возьму такую крупную сумму!!!??? У меня всех сбережений - пять тысяч баксов дома», - закатив глаза под лоб, взвыл Сергей, - «Я же не имею никакого отношения к ограблению его бухгалтера!!!». «Я тебе верю, Серый!», - с жаром выпалил Димка, - «Это кто-то у них из своих «навёл» бригаду на бухгалтера, а тебя - подставили!». «Да! Да! Да! Точно! Кто-то у них из своих «навёл» на неё бандитов! Меня подставили!!!», - чуть не плача, сразу же согласился с Димкой Серёга. «У меня дядька - полковник в ФСБ, на Лубянке. Я срочно еду к нему! Попрошу за тебя! Тебя надо спасать! Пусть поговорит с Александром Николаевичем, что ты - не при чём!», - и Димка буквально бегом покинул наш офис. Мы с Лёшкой переглянулись от недоумения. Неожиданно в дверном проёме вновь возникла фигура Димасика: «До моего возвращения ничего не предпринимайте! Никому не звоните! Серёга, сиди и жди меня в нашем офисе, и чтоб тише воды, чтоб в коридоре никто не услышал твой голос! Я вернусь часа через три-четыре! Я - к дядьке! На Лубянку!», - и Димасик подмигнул нам с Лёшкой так, чтобы это увидели только мы одни. 
     Мы с Лёшкой «поддерживали» безутешного Серёгу «как могли». Мне на работу позвонила Леночка: «Вы обедать почему не идёте? Дима уже у нас. Уплетает всю вашу картошку. За обе щеки!». Я сказал Леночке, что сейчас мы с Лёшкой придти не можем, так как заняты по работе. Не мог же я сказать ей всё, как есть, при Серёге, и закруглил разговор.
     Прошло три часа. Димка вошёл в офис будто после одиночной разгрузки вагона с углём: «Ну-у-у, Серый, слава Богу, вроде бы всё обошлось...», - и он плюхнулся, уставший, в кресло. «Почему «вроде бы обошлось», а не ТОЧНО ОБОШЛОСЬ?», - раздавленно спросил Сергей. «Да дядька, блин, так накинулся на меня! «Ты», - говорит, - «за кого хлопочешь?! Ты знаешь этого Смирнова без году неделю. А если это он «навёл» грабителя. а ты заставляешь меня заступником его быть? Ты что, с ума сошёл!? Так я слечу со своей должности как спелая груша!!!». Димка взлохматил на голове свои вьющиеся волосы: « Я сказал, что жалко тебя, что ты порядочный и честный человек, и что я ручаюсь за тебя! Только тогда он согласился помочь - позвонить Александру Николаевичу в «ЛогоВАЗ»». 
     Серёга как сумасшедший благодарственно тряс руку Димасика: «Как мне тебя отблагодарить?! Что тебе подарить?! Ты только скажи!!!». «Да не надо мне ничего от тебя. Мы же - друзья! Это я тебе по-дружески помог, братуля!». Серёга был на седьмом небе от счастья: «Нет, ты скажи, чего хочешь! У меня хоть и скромные возможности, но я что хочешь для тебя сделаю!». Димасик сокрушённо покачал головой и вздохнул: «Жалко, что я сейчас «на мели». Даже дядьку отблагодарить нечем... Как-то не по-человечески получается...». Смирнов встрепенулся: «У меня есть деньги. Скажи, сколько надо?! Мы, конечно же, в долгу перед твоим дядей не останемся!». «Да ты что! Он бы хотя бы меня одного к себе принял после этой моей просьбы к нему! Ты бы видел как он негодовал! И что он высказал!», - продолжал Димка, - «Он сегодня вечером пригласил меня к себе домой, погостить по-родственному, да пожурить, конечно,ещё разок. Жаль, что я без бабок, а то бы тыщи три баксов я ему, в благодарность за звонок для друга, вечером бы и отдал. Ложка дорога к обеду!».
«Ура! Ребя, у меня, в офисе, в сейфе, лежат, как раз, три штуки баксов!», и Серёжка пулей умчался к себе в кабинет. «Только тише! Смотрите не проколитесь!», - обратился к нам Димасик. Мы с Лёшкой недоумённо переглянулись. Смирнов вернулся к нам так же быстро, как и ушёл. В руке у него была небольшая пачечка долларов: «Вот, взял из кассы. Сегодня вытащу эту трёшку из своих сбережений дома и завтра утром доложу в сейф! Димасик. Спасибо тебе!». Димка взял три тысячи долларов из рук Смирнова , и, свернув пополам, положил в карман дорогой рубашки. «Спасибо, Серый, что не подставил меня перед дядькой! А то я к нему с такой просьбой - без благодарности от себя!», - резюмировал Дима. Мы с Лёшкой сидели как заворожёные. Что же будет дальше? Что ещё, в продолжение розыгрыша, придумает находчивый и сообразительный юморист Димка? Ближе к вечеру, как только Серж покинул нас, перед тем, как мы должны были разъехаться по домам, Димасик достал из кармана своей рубашки три тысячи долларов и отсчитал нам с Лёшкой по одной тысяче. Мы с Алексеем просто остолбенели... Так, спустя девять месяцев поле того, как я был, во всеуслышание всему Казахстану, объявлен Нурсултаном Назарбаевым мошенником, я «открыл для себя Америку» - мошенничество!
     Через два дня грянул гром! По всем радиостанциям, на протяжении всего дня, и вечером, в программе «Время», на 1-м ТВ-канале, пронеслась новость дня: «В спорткомплексе «Крылья Советов» прошёл единственный в мире Чемпионат телохранителей, организованный лидером рынка охранно-дедективных услуг - Фирмой «Лайонс» и её Генеральным Директором Степновым Сергеем. Почётный гость Чемпионата - Чемпион мира по каратэ-до - Рик Мартин - вручил победителю «Хрустальную сову»!».
     Так, я, говоря языком А. С. Пушкина, оказался, как старуха, у разбитого корыта. 
     Офис, предоставленный Директором ДДС Виктором Сергеевичем Мешковым ещё продолжал находиться в нашем распоряжении. Вырулил ситуацию с офисом Димасик, сообщивший Мешкову, что мы будем платить за него, так как открываем ... новое направление деятельности - турбизнес. И попросил отсрочить арендную плату до того, пока мы не «раскачаемся». 
     Димкин план разрабатывался им самим и без посвящения во все его «тонкости» Серёги и Лёшки, и был таким... Смирнов должен был открыть на своё имя турфирму, что он и сделал. Называлась она «Престиж-тур». Турпутёвки это туристическое агентство должно было продавать кроме того, что сразу в несколько зарубежных стран, так, ещё, и по умышленно сильно заниженным ценам. Продажа путёвок должна была носить предварительный, то есть - заблаговременный характер, по стопроцентной предоплате. Аккумулировавшаяся, таким образом, крупная денежная сумма должна была быть пущена в оборот, а именно - в торговлю продуктами питания. Так, во всяком случае, Димка сказал Сергею и Лёшке. Мне же, по-секрету, он сообщил, что я буду в этой фирме коммерческим директором и должен «пускать пыль в глаза» Смирнову и Лёшке тем, что буду создавать видимость ведения фирмой крупнооптовой торговли, дающей, якобы, сверхприбыль. На самом деле, под мифической крупнооптовой торговлей, то есть - под перевозкой на фурах колбас и сосисок с одного склада на другой, - подразумевалось внедрение в схему функционирования этого турагентства принципа финансовой «пирамиды». Лёшке Димасик отводил роль начальника отдела рекламы. Потом мы с Димасиком, по его замыслу, должны были свалить в никому неизвестном направлении , прихватив несколько миллионов долларов. Сидеть в тюрьме, по его словам, не должен был никто, так как: Сергей Смирнов, хоть и директор, но - жертва; Лёшка Лукушкин, хоть и начальник рекламного отдела, но - введённый в заблуждение подневольный исполнитель, а мы с Димкой - в шоколаде, то есть - при миллионах, из которых я, отсиживаясь за границей, рассчитываюсь по своим обязательствам с Алма-Атинскими вкладчиками. 
     У меня было просто безвыходное положение и я был вынужден согласиться со сделанным мне Димкой предложением сразу же. А сам я, втайне, размечтался о том, как, действительно, «раскрутить» крупнооптовую торговлю продовольственными товарами и поднять «Престиж-тур» на Олимп российской туриндустрии. Димка, я был уверен, сразу бы, тогда, передумал, и отказался бы от своего плана о нашем совместном бегстве с прихваченными миллионами. Утвердившись в своих тайных намерениях и вдохновившись ими, я вверил Димасику все бразды правления и с рвением приступил к исполнению отведённой мне роли. 
     Оставалось одно: дождаться притока оборотного капитала. Этому, надо заметить, предшествовала организованная Димасиком подготовительная работа: Смирнов подтянул к участию в продаже своих путёвок всех своих знакомых по турбизнесу в Москве и закипела переговорная работа. 
     Чем дальше продвигался план Димки, тем чаще и больше я раскрывал ему свои «тайные» намерения - превратить притекаемый от продажи путёвок капитал в товарооборотный. Через две недели я уже полностью воспрял духом: Димасик был согласен со мной!
     «Завтра, ребя, у нас первый клиент. В Испанию!», - вечером радостно сообщил нам Серёга, - «Теперь можно по домам. Завтра - обмываем!». Мы все обрадовались и, в приподнятом настроении, разошлись по домам. На полпути к дому меня догнал и остановил Димка: «А ты не сбежишь?». Я испытал чувство шока. «Как ты такое мог про меня подумать?», - спросил я, - «Нет, конечно!». «Да это я так, проверка на вшивость, проверить: аферист ты или нет», - резюмировал Дмитрий. «Ладно. До завтра!», - сказал я ему вслед и мы разошлись.
     Дома я всё рассказал Леночке. И особенный упор сделал на вопрос Димки о том, не сбегу ли я. «Леночка, он не верит мне! И не верит только потому, что сам затеял что-то плохое! Только поэтому!», - с жаром делился я с Ленулей ходом своих многочисленных мыслей. Ленуську долго убеждать не пришлось. Она полностью согласилась со мной.
     Утром следующего дня, подарив коробку дорогих конфет, я попросил «по-секрету» вахтёра ДДС говорить всем туристам, направляющимся в офис «Престиж-тур», что турфирма не будет работать три дня по техническим причинам. Вахтёра долго уговаривать не пришлось.
     На второй день я, от «Экономической эксперизы», заработал тысячу восемьсот долларов.
     На третий день Димасик пришёл в уже пустующий офис АО «Экономическая экспертиза» во Дворце Детского Спорта. Лёшка сказал ему, что сам ничего не понимает и не знает, что произошло. Дмитрий кинулся ко мне домой, на Ковров переулок. В незашторенные окна квартиры, находившейся на первом этаже, он увидел, что я с семьёй съехал. 
     
 
     Мы с Леночкой и Ветуськой переехали в снятую двухкомнатную квартиру на улице Фрязевской, дом 3, возле станции метро Новогиреево. Надо было срочно организовывать источник постоянного дохода. Для этого вполне сгодилась моя недавняя идея создания телеигры «Клуб кладоискателей».
     Набрав телефонный номер первого попавшегося в газете рекламного агентства, я изменил свой голос на бас мужчины сорока-сорока пяти лет.
    «Добрый день! Соедините меня с Генеральным директором, пожалуйста.», - пробасил я в трубку секретарше рекламного агентства «Эксклюзив» Жанне.«А кто его спрашивает?», - уточнила Жанна. «Это из ФСБ звонят. Меня Александр Николаевич зовут. Необходимо содействие Вашего руководителя. Остальное - лично с ним.», - констатировал я. «Одну минуту, пожалуйста. Соединяю.», - нажав кнопку телефонной линии директора простилась со мной секретарь.
     «Здравствуйте, Александр Николаевич! Меня зовут Александр Филатов. Я - директор рекламного агентства «Эксклюзив». Рад быть полезным Вам. По какому Вы вопросу?», - затараторил директор «Эксклюзива». «Добрый день, Саша! Мы с Вами тёзки. Только я - с отчеством «Николаевич» по долгу службы, ха-ха-ха... Толковый человек для одного мероприятия необходим, чтоб смышлёный был, а тут Вы в нашей картотеке вундеркиндов... По делу я. Вот какому...», - удерживая свой голос на басах я изложил ему идею телеигры.
     Суть телеигры была проста, но невероятно оригинальна. В субботу утром, в течении получаса, должны были транслироваться, с интервалом в 10-15 минут, три выпуска «Клуба кладоискателей», посмотрев которые зритель мог бы разгадать место в пригороде Москвы, где спрятаны клады. Добраться к сокровищнице надо было за один час, не позднее. Только так телезритель мгновенно становился непосредственным участником телеигры. В сокровищницу допускались только те десять человек из всех прибывших играть, которые выдержат все конкурсы и испытания. Кульминацией телеигры был розыгрыш главного приза - самого дорогого клада. Всё это должно было сниматься в субботние дни, на природе, в сокровищницах, телеоператорами, в этот же день монтироваться, а в воскресенье утром транслироваться в телеэфире.
     «Куда мне к Вам подъехать и во сколько?», - взялся сразу за дело Филатов.«Нет, Саша, подъезжать тебе ко мне не надо. По долгу службы я не могу принять тебя по такому вопросу у себя. К тебе через час подъедет один человек, юрист, Олег Соболев. Прими его. Надо заключить Договор на производство тобой этой телеигры. Он поможет тебе держать связь с моей дочерью от первого брака Еленой Никитиной. Это её телеигра. Она живёт в Алма-Ате. Как понадобится вам с ней встретиться - прилетит.», - завершил я разговор.
     Через час я был в офисе «Эксклюзива» на Ленинском проспекте, в здании гостиничного комплекса. Представившись Олегом Соболевым, я, уже своим естественным голосом, приступил к переговорам с Филатовым по заключению им Договора на производство «Клуба кладоискателей» с Еленой Никитиной.
     Саша был просто в восторге от телеигры. В не меньшем восторге он был и от того, что теперь у него появился влиятельный покровитель в ФСБ, полковник на Лубянке - Александр Николаевич.
     «Никитиной - пятьдесят процентов от прибыли. Вас устраивает это условие?». - продолжал договариваться я. «О-о..., конечно! Денег от такой телеигры всем хватит!», - радовался предстоящему успеху Александр, - «А авторские права на эту телеигру у Никитиной есть?». «Да.», - отчеканил я.
«Тогда завтра, в десять утра, я готов с ней встретиться. Пусть сегодня вылетает из Алма-Аты  ближайшим рейсом. Ведь, я так понимаю, вам надо срочно решить этот вопрос?», - протараторил Филатов. «Да, срочно. Завтра в десять Лена будет здесь, у Вас, на подписании Договора.», - попрощался я и покинул офис.
     Всё было бы прекрасно, если бы не одно «но...». Никаких авторских прав на телеигру у Леночки не было и в помине. Более того, я даже отдалённого понятия и представления не имел, что и как надо делать, и где, чтобы эти авторские права появились, были как-то зафиксированы. Всё, что я знал - должно быть Авторское Свидетельство. Но где его взять к утру завтрашнего дня? Куда, вообще, надо обращаться, в какую организацию? Вопросов было миллион, а ответов на них - ни одного!
     Утром следующего дня, в десять часов, состоялась встреча Александра Филатова с Еленой Никитиной в офисе «Эксклюзива».
     «Ну, что, подписываем Договор?», - живо торопил события Саша, - «Авторское Свидетельство, Лена, у тебя с собой? Я в Договоре прочерк для указания его номера оставил. Сейчас впишем номер Свидетельства и подписываем Договор.". «Да. Пожалуйста, возьми.», - Лена достала из своей сумочки папку с Авторским Свидетельством и протянула Александру. «О-о-о...! Оно выдано вчерашним числом?!!!», - сильно удивился Филатов, - «Ну, да ладно... Подписываем Договор».
     В телеигре «Клуб кладоискателей», транслировавшейся в эфире телеканала «2Х2» в 1996 году количество игроков составило , примерно, четыре тысячи. В ней принимали участие Лолита Милявская и Александр Цекало, Станислав Садальский и Александр Кальянов, Юрий Лонго и другие известные и неизвестные ныне звёзды. Ведущими этого авантюристического шоу были Андрей Панин и Валерий Смецкой.
     Филатов оказался человеком своенравным, со сложным характером и ... вором. Все главные призы, - то бишь клады, - получали в телеигре его подставные лица. От меня он этого не скрывал, что и было записано мною в одном из наших телефонных разговоров на диктофон.
     Та быстрота, с которой я зарегистрировал и получил свидетельство об авторстве на «Клуб кладоискателей» могла бы быть смело вписана в учебники по ведению агентурной деятельности спецслужб, но я этого делать не стану. Причина заключается в том, что авторско-правовой объём защиты проекта, при спешке, не был проработан досконально и в полном объёме. Результат оказался... плачевным. Леночке, получалось, юридически принадлежат только название проекта, - «Клуб кладоискателей», - и то, что он создан для розыгрыша призов в СМИ, представляющего собой поиск кладов и сокровищ.
     За полгода тесного сотрудничества с Филатовым произошли события, которые нельзя назвать удивительными. Так, он через три месяца обнаружил сходство в моих и мнимого Александра Николаевича речевых конструкциях.Вдобавок, он, через свою бандитскую солнцевскую «крышу», по номеру телефона установил место моего проживания с Леночкой и Ветуськой, так как встретиться с мифическим полковником ФСБ ему никогда не удавалось. А в довершение всего он, через нанятого толкового юриста по авторским правам, зарегистрировал Свидетельство об авторстве, - на себя, - на сценарный план проекта и режиссёрские направления в нём. Как только он сделал, в тайне от меня, последнее - выплата авторского гонорара Лене по Договору была моментально прекращена.
     «Олег, у нас кончились все деньги, а Филатов отказывается платить нам наш гонорар, что делать?», - сокрушалась Лена. «Вот тебе диктофон. Не вздумывай перематывать в какую-либо сторону плёнку. Я еду к Филатову. От него позвоню тебе со словами: «Документ 12/12 из нашего архива, пожалуйста.». Тогда ты поднесёшь диктофон к телефонной трубке и включишь воспроизведение. Как только закончатся откровения Филатова о воровстве призовых фондов - нажми «сброс» на телефоне.», - проинструктировал я жену.
     «Не буду я ничего платить Никитиной! Кто она такая?! Телеигра принадлежит мне! Вы просто меня тогда опередили с получением Авторского Свидетельства!», - как из пулемёта строчил скороговоркой Александр. «Сотрудничать мы больше не будем, а заплатить тебе придётся. Я звоню на Любянку. Готовься прослушать выпуск новостей!», сказал я и набрал номер, на котором моего звонка ждала Леночка. «Документ 12/12 из нашего архива, пожалуйста!», - проговорил я и включил телефон на громкоговоритель.
     Филатов был белее мела. Через пятнадцать минут он выплатил причитавшийся по Договору гонорар Лене. Всей суммы у него при себе не было и он рвал и метал когда обзванивал всех, кто мог ему немедленно занять недостающие восемьсот долларов. Это было ещё одно доказательство того, что платить Лене в его планы уже совершенно не входило. На этом мы с ним и расстались.
     Филатов Александр попросту нагло и открыто «кинул» меня. Судиться я с ним не мог, так был в уголовном розыске, контролируемом Президентом Казахстана Нурсултаном Назарбаевым. «Навести» на него бандитов, - а я бы, наверно, от отчаяния пошёл бы и на такое, - я тоже не мог. Меня самого интенсивно и, пока, безуспешно искали все казахстанские организованные преступные группировки через своих корешей в России и в странах СНГ.
 
                                                                            ГЛАВА № 5.

    Новым производителем телепроекта «Клуб кладоискателей» должен был стать Олег Динхиевич Ким, а точнее - его рекламное агентство ООО «КимКор». Договор, с учётом всех просчётов с Филатовым, с Олегом Ким был заключен без каких-либо затруднений с нашей, с Еленочкой, стороны. Олег Ким много раз смотрел мою телеигру по выходным и был её поклонником. Это и сыграло решающую роль в ведении всех переговоров с ним. 
     Как и в случае с Филатовым, я представлялся «КимКору» Олегом Соболевым, личным юристом преуспевающей бизнеследи Елены Никитиной из Казахстана, Алма-Ата. В том, что Елена Никитина была преуспевающей, ни у кого в «КимКоре» сомнений не было, так как «Клуб кладоискателей» был у всех, - в Москве и в Московской области, - на слуху.
     Телеканал «2Х2», после внезапного срыва трансляции телеигры «Эксклюзивом», взял два месяца на рассмотрение вопроса о возобновлении трансляции уже «КимКором». Пока шло это время, Олег Ким исправно, как по часам, платил Леночке гонорары за использование её авторских прав. По тысяче шестьсот долларов в месяц. Все юридические вопросы, опираясь на высокий авторитет Лены, Ким доверил вести мне.
     Телеканал «2Х2» в этот период устанавливал всех правообладателей
проекта и согласовывал свои взаимоотношения с ними. Дело дошло до согласования с Александром Филатовым, отказ которого на трансляцию телеигры и стал причиной прекращения Договорных взаимоотношений моей Леночки с «КимКор». Олегу Ким телеканал истинную причину своей отказной позиции объяснять не стал и это обстоятельство было мне, - как «юристу госпожи Никитиной», - на руку. Я остался для Ким Олега авторитетным специалистом в своей области, индивидуально работающем на ещё более авторитетного создателя авторских проектов.
     Через две недели вниманию Ким мною была представлена новинка Елены Никитиной - проект создания дисконтного клуба. «Олег, в счёт твоих потерь по «Клубу кладоискателей», ты первый, кому Лена предлагает свою новинку! У тебя срок на рассмотрение вопроса о приобретении её авторских прав на новьё - неделя!», - так я сделал новое деловое Предложение своему несостоявшемуся партнёру.
     У дисконтного клуба «Клу-Кла-Каунт» предусматривалось наличие собственных дисконтных карт, изготовленных из золота. Это - своя, образно говоря, денежная единица. Эта карта не только даёт эксклюзивные скидки при покупке товаров или услуг, но и может быть залогом для получения товара или услуги в кредит. Юридические лица, продающие товары или услуги, привлекаются в состав членов клуба с помощью сетевого маркетинга. Проект этого дисконтного клуба был защищён девятнадцатью (!) авторскими свидетельствами. И защищён, - в авторскско-правовом объёме, - безупречно! 
      Ким приобрёл у Леночки авторские права на этот проект сразу же после детального ознакомления с ним. В первые два месяца гонорар за него составлял по пять тысяч долларов. В последующие месяцы гонорар должен был начать расти как на дрожжах, ибо клубная система предполагала своё внедрение в государственную экономику России, стран СНГ и дальнего зарубежья, по принципу сетевого маркетинга. 
     Через три года, благодаря этому дисконтному клубу, я должен был стать миллиардером в долларах США.        Для меня приобретение Олегом Ким авторских прав на создание этого клуба было «звёздным часом» в моей жизни, - наконец-то я смог бы расчитаться со своими вкладчиками, - и вот он - собственный крупный бизнес! 
     Первые два месяца всё шло отлично. Ким готовился вложить в создание клуба 100.000. долларов США и собственных оборотных средств. Остались детали. А именно - ему нужен был, в качестве партнёра, банк и, кроме этого, консультация ЦентроБанка России. 
     Банк-партнёр нашёлся быстро. Единственное - этому банку не нужен был Олег Ким. Если этот вопрос ещё можно было переиграть путём подбора другого банка, то второй момент загубил тогда «в зародыше» мой проект создания этого дисконтного клуба.
     Личный знакомый Олега Ким, он же - сотрудник ЦентраБанка России и, как я сейчас понял, - большая бестолочь, - после ознакомления с проектом сообщил, что ЦентраБанк РФ будет первым, кто не даст «хода» созданию и развитию клубной системы «Клу-Кла-Каунт»! Так слова глупца, - а, возможно, и просто завистника, - стали «смертным приговором» новым именам в журнале «Форбс». 
     С одной стороны, все взаимоотношения с Олегом Ким, испугавшимся злого языка в ЦентраБанке, прекратились, но, с другой стороны, у него, в арсенале его знакомых, появились люди настолько крутые, что способны влиять на экономику государства. Он, естественно, это учёл и через месяц обратился за помощью.        Ему надо было запатентовать его изобретение и я был ему нужен как юрист со связями в Роспатенте. До его обращения мною уже были запатентованы некоторые мои собственные изобретения и соответствующими связями я, что называется, успел обрасти. Я согласился помочь Олегу.
     «Олег, твоё изобретение будет патентовать патентно-правовая фирма «Юстис». Патентным поверенным будет Грунина Алла Ефимовна. В руководстве Роспатента меня заверили в гарантиях того, что твоё изобретение не будет украдено и запатентовано на подставное имя где-нибудь за рубежом», - сказал я Олегу Ким и добавил: «По международному патентному праву допускается, что одно и то же техническое решение может быть создано одновременно разными людьми.». Последние мои слова были абсолютной правдой.                «Если я правильно понял, моё изобретение, из-за этого пункта в международном патентном праве, могут украсть и тут же запатентовать где-нибудь в Тель-Авиве, на какого-нибудь Мойшу?», - испытующе смотрел на меня Ким. «Совершенно верно. Ты правильно понял.», - почувствовав хорошо скрываемый Олегом Ким страх за судьбу своего изобретения ответил я. «Сколько они берут чтобы я это изобретение запатентовал на себя без плагиата?», - прямо спросил меня Олег. «Двадцать пять тысяч долларов.», - уронив свои честь и достоинство ответил я.
     Эти двадцать пять тысяч долларов, якобы пошедших на взятку руководству Роспатента, на самом деле пошли мне в карман. Я - пал! Это уже было мошенничество. Да, Олег Ким получил все монопольные права на своё изобретение, но я уже стал другим человеком. Из-за очень длительной необходимости выживать с семьёй в экстремальных условиях я переступил через самого себя.
     К моему великому сожалению Олег Ким так ничего на своём изобретении, - за весь срок действия монополии на него, - и не заработал.
     Всё, на что хватило моего ума - это решиться, спустя год, в 1997, на совершение крупного преступления с целью сбора денег на нелегальное бегство с семьёй в США на всю оставшуюся жизнь. Ведь розыск в отношении меня был как и в отношении нацистского «доктора Эйхмана» - БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ, и я наивно полагал, что он, этот розыск, будет распространяться на меня - по линии Интерпола - и в моей любимой Америке.


20 февраля 2016 года. 22 часа 45 минут.
Президент России Владимир Путин своим указом присвоил председателю Следственного комитета РФ Александру Бастрыкину высшее звание - генерала юстиции Российской Федерации.
Указ «О присвоении воинских званий высших офицеров, специальных званий высшего начальствующего состава и высших специальных званий» опубликован сегодня на интернет-портале правовой информации.
Это высшее звание, предусмотренное законом «О Следственном комитете РФ».
До сих пор Александр Бастрыкин имел звание генерал-полковника юстиции.
62-летний Александр Бастрыкин возглавляет СК с момента его образования - сперва как глава Следственного комитета при прокуратуре РФ (с июня 2007 года), а затем (с 2010 года) - самостоятельного Следственного комитета России.


    «Такой поворот в повествовании!», - улыбнулась мне моя младшая дочурка Эвелиночка, студентка 2-го курса филфака одного из российских университетов. «И всё из-за блестящего юридического «хода» нашего папы, отправившего Письмо Президенту Украины Порошенко через веб-приёмную сайта Следственного Комитета России. Бастрыкин месяц ломал голову, как «обойти» действующее международное законодательство и не отсылать папино Письмо Порошенко», - добавила в «ВК», - из Праги, - моя старшая дочурка Виолетточка, студентка 2-го курса юридического факультета одного из московских ВУЗов, - «Путин отблагодарил Бастрыкина, в долгу не остался.».
     «Олег, а ты опубликуй этот документ, за «потопление» которого дают звания генерала юстиции России», - присоединилась к нам Леночка. «Да, опубликуй!», - присоединились к маме Леночке наши с ней дочери. «Ничего не остаётся, как опубликовать.», - ответил я.


            Президенту Украины Петру Порошенко
                                                                                                      - от Дурницкого Олега Владимировича,
                                                                                                        проживающего: г. Курск, 305025,
                                                                                                        5-й Степной пер-к, д. 7, кв. 2,
                                                                                                         м.т. 8-908-120-86-99
                                                                                                         E-mail:  ,
                                                                                                                      .

07.08.2015 г..

                                                                                  Письмо (от 12.04.2015 г.).

                                                                          Уважаемый господин Президент!

     Прошу Вас оказать посильное содействие в рассекречивании и опубликовании Президентом Респулики Казахстан Нурсултаном Назарбаеым всех материалов уголовного дела № 87663 Пресненского районного суда г. Москвы.
     Результатом рассекречивания этих материалов станет установление факта похищения у меня - по распоряжению Президента России В.В. Путина - под гипнозом, во время сна, результатов моих научных исследований в открытой мною новой науке - биопсихофизиологии мозга.
Достоверными прошу считать только те материалы, которые Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев получил в своё распоряжение от Президента России В.В. Путина до 18 ноября 2002 г..

     Ниже прилагаю два документа, которые прошу разослать по принадлежности:
1. Открытое Письмо Президенту Казахстана Нурсултану Назарбаеву от 20.10.2014 г..;
(отрывок из текста, опубликованного 20.02.2014 года в Интернете, на сайтах «Изба-читальня.ру» и «Литпричал.ру»).
2. Копию Письма Главе Службы Безопасности Украины от 26.10.2013 г..

                                                                        С уважением, Олег Владимирович Дурницкий (Оскар Природин).

                                             Открытое Письмо Президенту Казахстана Нурсултану Назарбаеву.

                                                                   Уважаемый Нурсултан Абишевич!

      В период, примерно, с середины октября по 18 ноября 2002 г. - на основании материалов уг.дела № 87663,- по распоряжению Президента России В.В. Путина,- велась на Вас и на В.В.Путина, скрытая от меня, прямая трансляция событий из 60-й камеры СИЗО «Бутырка».
Вы и Путин торжествовали тогда по поводу выхода из моих 17-ти пунктов обвинения против властей России и Вас лично, составленных мною от имени Дурницкий Владислав Владимирович.
     Именно тогда я сделал так, что Вы получили от В.В. Путина в своё распоряжение все материалы оперативно-следственных действий ФСБ России в отношении меня, выполнявшихся ФСБ по распоряжениям Путина.

     Ваше с Путиным сотрудничество я тогда обернул в то, что Вы получили на редкость мощный компромат против Путина.
     Я не берусь предполагать, использовали ли Вы козыри данного компромата в дальнейших взаимоотношениях с Путиным или нет, но сейчас я прошу Вас рассекретить и выложить все, полученные от В.В. Путина до 18 ноября 2002 г., материалы по уг. делу № 87663 в Интернете. Например, на официальном сайте Правительства Республики Казахстан.Благодаря мне, и полученной мною информации от сотрудника ФСБ Борщова Валерия Альбертовича, Вы, тогда (из 60-й камеры Бутырки), узнали о том, что в июне 2000 г. по распоряжению В.В. Путина был открыт Институт головного мозга. Закрытый (читай - секретный). Возглавила его тогда дочь академика Бехтерева - профессор Бехтерева. Именно от меня Вы тогда впервые в жизни услышали о биопсихофизиологии мозга. Думаю, Вы и сейчас прекрасно помните, что такое и как по видам и подвидам классифицируются 

формирователи мышления,
корректоры мышления,
парализаторы мышления;

формирователи воображения,
корректоры воображения,
парализаторы воображения;

формирователи памяти,
корректоры памяти, 
парализаторы памяти;

ошибки памяти ***,
ошибки мышления,
ошибки воображения...(и многое другое!).

    *** Учитывая Открытую публикацию данного Письма, чтобы всем была понятна истинная ценность похищенных по распоряжению Путина результатов моих научных исследований, я приведу краткое описаниеодного из многочисленных видов ошибок памяти.Предлагаю решить простую задачку:Вы с тремя друзьями - в туристическом походе. Имея всё необходимое горное туристическое снаряжение выполняете восхождение на одну из тянь-шаньских горных вершин. Ранний утренний подъём, короткий калорийный завтрак и ... продолжение восхождения на 6-тикилометровый горный пик. И, вот, полдень. Вы на высоте 5.000. метров над уровнем моря. Скалы... Последний привал. Вы сдрузьями вскипятили в котелке воду и доедаете мясные консервы. Вдруг один из трёх Ваших друзей, случайно, сильно режет кисть руки об вскрытую жестяную консервную банку и кровь начинает хлестать фонтаном. 
    А теперь - вопрос: промоете ли Вы экстренно другу кровоточащую рану кипящей в котелке водой?
    Ваш ответ мне известен - НЕТ! (будет ещё хуже, - скажете Вы, - рана обварится кипятком!). Далее я приведу краткую справку: на высоте 5.000. метров над уровнем моря вода закипает при температуре + 55-60 градусов (температура Вашего полуостывшего утреннего чая).Отсюда следует, что экстренная промывка кровоточащей раны кипящей в котелке водой - единственно правильное решение!
     Вот и вся задачка. Ваш отрицательный ответ на вопрос - произошедшая в Вашем мозге ошибка памяти в отдельно взятой ситуации.
    Свидетели тех событий: зеки-агенты - Дмитрий Леонидович Гонзов (г. Нижний Новгород), Александр Бирюков (г. Москва), Алексей Гусев (Подмосковье) и сотрудник ФСБ России Николай Черваков (г. Москва) (находился в камере под видом зека). Примечание: после того, как я засыпал, зеки-агенты погружали меня в состояние гипнотического сна, поле чего в камеру входил гипнотизёр Алексей Киселёв и допрашивал меня под гипнозом
    С того времени, вижу, Вы успешно применяете полученные знания на практике. Рад, что смог быть полезным Вам. Но не в этом дело.Я прошу Вас рассекретить все материалы, касающиеся похищенных по распоряжению Путина у меня результатов моих научных исследований. Вам известно, что похищены они были у меня гипнотизёрами Сергеем Липским, Анатолием Пеночкиным и Алексеем Киселёвым под гипнозом, во время сна. Официальное «прикрытие» - установление моей личности Российской Федерацией.

     С 2001 года я вижу, как В. В. Путин, в отличие от Вас, с помощью похищенных результатов моих научных исследований (читай - Института биопсихофизиологии мозга), «разводит» и задурачивает не только всё население России, но и глав зарубежных стран.Я и без Вашей помощи смогу доказать всё это, но, тогда, мне потребуется на это много времени, а у Вас - всё в наличии, и выкладывать в Интернете можно прямо сейчас.

     Учитывая, что данное Письмо Вам поступит от глав зарубежных государств, я - в большей степени для них, чем для Вас, - приошу найти в Интернете некоторые мои патенты на изобретения. Их наличие у меня до 29.04.1999 г. (дня ареста и заключения меня под стражу) является прямым доказательством наличия у меня высокого уровня интеллекта.
     Кроме того, прошу принять во внимание более 20-ти Авторских Свидетельств, выданных и депонированных до указанной даты Российским Авторским Обществом (РАО) на имя Никитиной Елены Альфредовны, 11.11.1973 г.р.. Фактическим автором всех, зарегистрированных на г-жу Никитину Е.А. объектов интеллектуальной собственности являюсь я один. На г-жу Никитину Е. А. я регистрировал и депонировал авторские права по той причине, что находился в уголовном розыске и это могло повлечь за собой арест меня.      Г-жа Никитина Е.А. , при необходимости, подтвердит моё авторство в зарегистрированных РАО на её имя объектах интеллектуальной собственности. Кроме того, прошу принять во внимание более 10-ти Авторских Свидетельств, выданных (и депонированных) мне в РАО на моё имя после освобождения меня из-под стражи 08.08.2006 г. и по сей день.

     Ниже я прилагаю копию своего Письма Главе СБУ Украины от 26.10.2013 г... Надеюсь, оно поможет Вам принять верное решение.

                                                                 С уважением, Олег Владимирович Дурницкий (Оскар Природин).

                                                
                                                           Письмо Главе СБУ Украины (от 26.10.2013г.).

     Правосудие по-В.В.Путински или - кто честнее?
     Пришло время рассказать.В 1997г, я организовал мошенническую деятельность тур.фирмы ООО "Хост" в г. Москве, на ул. Новый Арбат, д 15. "Кассовый сбор" был невелик (78.800. долларов США), да и тот сгорел (в буквальном смысле этого слова). Я был Генеральным директором ООО "Хост" - Андреем Викторовичем Пришковым (с загримированной до неузнаваемости внешностью). Минуло 16 лет. Правосудие давно расквиталось со мной, только, вот, я не расквитался с "правосудием". Всё бы ничего, афёра как афёра, если бы не одно "НО...".
      Андрея Викторовича Пришкова и деловые встречи с партнёрами тур.фирмы обслуживали... пять (!) автотранспортных средств Администрации Президента Российской Федерации, а лично меня почти круглосуточно обслуживали два сотрудника Администрации Президента РФ - Олег Грязнов и Сергей Ершов на авто "Газ-31", гос.номер: "В 452 ОО".ООО "Хост" отправляло туристов в 18 стран мира. По принципу финансовой "пирамиды".
     Так, например, только Министерству Обороны Украины (принадлежащих ему санаториям и пансионатам на Черноморском побережье Украины) был нанесён материальный ущерб на сумму в размере 6.000.000. (шесть миллионов) долларов США (через директора одной из Симферопольских тур.фирм - Рыкову Людмилу Николаевну).
     Данное мошенничество я осуществлял вместе с моим средним братом - Дарницким Владиславом Владимировичем (в то время - Дурницким), 08.07.1978 года рождения, уроженцем г. Алма-Аты Казахской СССР (ныне с женой Ольгой и двумя сыновьями проживает в г. Киеве) (кроме украинской, место постоянной регистрации (прописки) в России, на 2010 г., - Курская область, Курский район, посёлок им. Маршала Жукова, 5-й квартал, д. № 6/1, кв-ра № 7 ). .
     Владислав дважды получил на своё имя в 1997г., в г. Сумы (Украина), заграничный паспорт. Путём совершённого им подлога в эти паспорта были вклеены фотографии моего лица. Перед этими действиями он подал Заявление об утере своего внутреннего (общегражданского) паспорта с целью получения нового. Для этого он на фото для нового паспорта максимально исказил черты своего лица под мои черты лица. После этого он подал в ОВИР г. Сумы Заявление с просьбой выдать ему заграничный паспорт. Для этого я на своём фото максимально имсказил черты своего лица под черты лица Владислава с применением тонального крема.
     Именно на первый из этих двух заграничных паспортов Владислав в 1997г., дважды, запоминающимся для свидетелей его отдыха образом, отдыхал в г. Ялте (Крым, Украина), с регистрацией по местам проживания по этому загранпаспорту. Так он обеспечивал мне алиби.

     Завершилась мошенническая деятельность ООО "Хост" поджогом мною и Владиславом - с целью уничтожения следов нашего пребывания - 2-хкомнатной снимавшейся квартиры в Москве, по адресу: ул. Ухтомского (или - Ухтомская; всегда путал), д.6, кв.25, 13 августа 1997г. Заметьте, 6 (шесть) канистр бензина АИ-98 для поджога данной квартиры были доставлены в данную квартиру сотрудниками Администрации Президента РФ - Олегом Грязновым и Сергеем Ершовым на авто "Газ-31", гос.номер: "В 452 ОО".

     Вы что-нибудь слышали об этом хоть раз? Правильно, не слышали. Государственные тайны России - дело серьёзное; по законодательству РФ они охраняются ФСБ России 30 лет. Так что теперь ФСБ круглосуточно бдит чтоб они не вскрылись кем-нибудь. Особенно, если это бдение с 1997г. было взято под контроль полковником ФСБ РФ В.В. Путиным.

     Интересно что было со мной в местах лишения свободы?
     Арестован был 29.04.1999г. по загранпаспорту Украины на имя Дурницкий Владислав Владимирович с фотографией моего лица в нём (т.е. - подлинному). В СО 2-го РУВД ЦАО г. Москвы, в моём присутствии, следователем Агаповым С.В.была допрошена (был составлен и приобщён к материалам уг.дела подписанный этим свидетелем протокол допроса) моя гражданская жена Никитина Елена Альфредовна, удостоверившая мою личность как Владислава Дурницкого и указавшая моё алиби в г. Ялте (Крым, украина).
     По инициативе В.В. Путина, с одобрения Б.Н. Ельцина, Россия сразу же засекретила данный факт в отношении Ураины и, более того, начала установление моей личности лишь в соответствии с внутренним российским и внутренним казахстанским, а не международным (!!!) законодательством, для чего были привлечены десять гипнотизёров:

1. Александр Нырков;
2. Кирилл Сибирцев;
3. Алексей Киселёв;
4. Виктор Шеремет;
5. Михаил Савчук (Тельбан);
6. Селиванов;
7. Дмитрий Снетков;
8. Шаповалов;
9. Анатолий Пеночкин;
10. Сергей Липский.

     Я безошибочно "вычислил" всех этих гипнотизёров, подвергавших меня, с целью допросов, гипнозу во время сна (из числа более 500 зэков-агентов, за которых они себя выдавали в камерах и в секретных следственно-психиатрических изоляторах ФСБ РФ). После того, как Россия (читай - Путин) проиграла мне установление моей личности с применением допросов под гипнозом во время сна, она пошла дальше - тайно лишила меня права на переписку с моей гражданской женой Никитиной Еленой Альфредовной и двумя нашими с ней совместными дочерьми (Виолеттой Олеговной и Эвелиной Олеговной Никитиными), дабы я - от трагедии потери семьи - "раскрылся". Мои отец с матерью, так как их средний сын - Дурницкий Владислав Владимирович был оставлен Путиным на свободе, были активными участниками и второго этапа установления моей личности Россией с тупо криминальным обходом Украины.После того, как Россия (читай - В.В. Путин) проиграла мне и второй этап установления моей личности - "разводилово" на любви к жене и дочерям, Путин поступил по-другом (этот документ был мне продемонстрирован в 2003 году):

а). Следствием были сфабрикованы результаты экспертизы, по которым в загранпаспорте Украины на имя Дурницкий Владислав Владимирович, 08.07.1978 года рождения (по которому я был арестован и заключён под стражу), находится фотографическое изображение не моего лица, а, якобы,... Владислава.
б). Мои отец, мать и средний братец Владислав подтвердили и заверили данный акт этой "экспертизы" своими подписями.

    Путин шёл на всё, что угодно, только чтобы не ставить в известность обо всём Украину, у которой сразу бы появилось много вопросов к Администрации экс-Президента России, к экс-Президенту и к действующему Президенту РФ, а у журналистов - тем более.

     Сам факт применения ко мне установления личности Российской Федерацией по заграничному паспорту Украины по распоряжению В.В. Путина является Государственной Тайной Российской Федерации, которая - по законодательству РФ - будет охраняться государством 30 лет.

     Украина по сей день находится в неведении:

1. относительно того, кто в 1997г. нанёс санаториям и пансионатам Министерства Обороны Украины ущерб на 6.000.000. долларов США;

2. относительно того, что все автотранспортные средства и сотрудники Администрации Президента России были реальными, а не тупо криминально-театрализованными (как это было преподнесено ФСБ РФ - после моего бегства с места преступления - всем сотрудникам моего ООО «Хост» и несчастной семфиропольской предпринимательнице - Рыковой Людмиле Николаевне, "подтянувшей" к проекту "Хост" все санатории и пансионаты Министерства Обороны Украины на черноморском побережьи Крымского полуострова без предоплат, в счёт международного авторитета Администрации Президента России);

3. относительно того, что по заграничному паспорту Украины, являющемуся собственностью Украины, Россиия 7 лет безуспешно вела установление моей личности с тупо криминальным обходом действующего международного законодательства, всех конвенций и международных соглашений.

     С целью сокрытия от Украины, то бишь действующего международного законодательства, факта установления моей личности по загран.паспорту Украины, Путин полностью исключил арест и заключение под стражу моего среднего брата - Дурницкого Владислава Владимировича, и стал использовать его в качестве "Шахматной королевы" против меня в безуспешном многолетнем установлении моей личности.

     О трёх (!) тяжких преступлениях Дарницкого (вто время - Дурницкого) Владислава Владимировича, совершённых им в Украине (двухкратное получение - путём подлога - заграничных паспортов Украины на своё имя с фотографией его старшего брата в них; мошенническая деятельность ООО "Хост" в отношении Министерства Обороны Украины с причинением последнему ущерба на 6.000.000. долларов США), Украине ничего не известно по сей день.

     В настоящее время Дарницкий Владислав Владимирович (в то время - Дурницкий), скорее всего, являясь завербованным в качестве осведомителя ФСБ РФ, постоянно проживает в г. Киев и ведёт в высоких банковских и министерских кругах развед.деятельность против Украины в пользу России. Или, в связи с последними украинскими событиями, переехал в Россию и продолжает плодотворно работать в этом же качестве уже здесь.

     26 декабря 1999г., в СИЗО «Бутырка», в камере № 346, был убит зэк-агент Олег Канин. В результате случайного стечения обстоятельств, в полной темноте (из-за предварительно отключенного на всём этаже света), его перепутали со мной. Нападение всех зэков-агентов на него было осуществленно организованно, после произнесения гипнотизёром Сергеем Липским им команды "Лёд! Лёд!" (условное слово-сигнал для сотрудников органов, находящихся в камерах под видом зэков, для применения спец.мер к подследственным "руками" зэков-агентов).

     Официальная версия смерти Олега Канина - упал с лестницы при конвоировании по лестничному пролёту.

     А теперь - внимание: убийца Олега Канина - Шныренков. Он находился в числе зэков-агентов. Служил в спец.подразделении "Краповые береты". Это именно он - в общей "свалке" профессионально, ударом локтя, вогнал Канину два ребра в лёгкое.

     Как можно соотносить дату убийства Олега Канина (читай - покушение на меня) с датой выступления Бориса Ельцина с Заявлением о сложении с себя полномочий Президента России и назначением никому ранее не известного Путина "преемником" - решайте сами. Так же, как и о том, что заставило (или - кто и с помощью каких рычагов воздействия) Ельцина, бойца по-натуре, так нелепо и абсурдно ретироваться и уйти с поста Президента России.

      Сделав отступление, назову имена некоторых сотрудников ООО "Хост":
1. Клюненкова Марианна Альбертовна  (уроженка г. Орёл), заместитель по вопросам оперативного управления делами компании, моя любовница в то время и заместитель по вопросам оперативного управления делами компании;
3. Шумская Нина Олеговна, исполнительный директор (г. Москва)
3. Дудченко Лада Вячеславовна - начальник транспортного отдела (г. Москва).
4. Мирана Зеленцова - одна из менеджеров по туризму ООО «Хост» (г. Москва).

     !!! Обо всём, вышеизложенном, я открыто, в непринуждённых беседах (потеряв бдительность), говорил в камере № 60 СИЗО «Бутырка» с середины октября по 18 ноября 2002 года, своим сокамерникам - Гонзову Дмитрию Леонидовичу (г. Нижний Новгород), Александру Бирюкову (г. Москва), Алексею Гусеву (Подмосковье) и Николаю Червакову (см. выше).
     По распоряжению В.В. Путина , примерно 13-15.11.2002 года, указанные лица дали подписку о неразглашении Государственной Тайны Российской Федерации, а именно - о неразглашении всех рассказанных мною вышеперечисленных фактах. (Если указанных лиц посадить за полиграф и задать им соответствующие вопросы, то эта истина будет легко установлена и необходимые доказательства получены).
     Срок лишения меня свободы - 7 лет, 3 месяца и 10 дней ( адвокат за всё это время предоставлен ни разу мне не был, кроме «подставных» от Рос. Федерации).Кроме того, что вышел инвалидом 2-й группы, Российская Федерация выдала ещё и "Свидетельство о смерти" на меня при жизни. Как это возможно? Протащили по всем тюремно-следственным дур.домам ФСБ РФ***, сделали дураком (обвинив, при этом, в симуляции; сентябрь 2000 года), а под конец лишили дееспособности. Через суд, разумеется. Путин очень любит суды и право, как вы знаете.

     ( *** Специально под меня, на базе отделений обычных психиатрических стационаров, упралениями ФСБ РФ (в регионах моего пребывания - г. Курск и г. Сычёвка, Смоленская область) формировались из числа зеков-агентов, участвоввших в следственных действиях, группы якобы психически больных лиц. По замыслу авторов такого «проекта» преступник должен поверить, что его признали психически больным, что ему не угрожает уголовная ответвенность, и начать давать признательные показания. Может и были в практике ФСБ РФ такие преступники, которые верили, что их признали психиатры психическими больными и начинали давать, фиксируемые зеками-агентами, показания, но я к таким не относился первые три года пребывания под стражей).
     Всё это - с целью победоносного завершения Путиным и Россией установления моей личности - выдачи мне Россией паспорта гражданина Российской Федерации на имя Дурницкий Олег Владимирович. Оформив меня "овощем", не имеющим юридической силы подписи и никаких гражданских прав в прямом смысле этих слов, "опекун" Дурныцький (ранее - Дурницкий) Владимир Николаевич - по сценарию ФСБ - оформил получение этого паспорта и гражданства России на меня (юридически эта процедура схожа с получением Вами в аэропорту квитанции на Ваш багаж). 
    Так Путин перестраховался перед международными конвенциями и законодательством на случай разоблачения его "подвигов" в установлении моей личности.
    Владислав Владимирович Дарницкий (в то время - Дурницкий) не был привлечён к уголовной ответственности и наказания в местах лишения свободы ни в России, ни в Украине не отбывал. Что на это скажет любитель правосудия В.В. Путин, "крёстный отец" вседозволенной безнаказанности Владислава? 
    Всё это доказать я уже никогда бы не смог, если бы не одно обстоятельство. Есть один человек, который располагает всей, необходимой мне, доказательной базой. Вопрос лишь в том - пойдёт ли он на придание её огласке?  
    В 1994г., в г. Алма-Ате (Республика Казахстан) я был обвинён в мошенничестве, которого не совершал (деятельность моей Частной Фирмы «Спрайт»). Не видя возможность доказать свою невиновность, я бежал с семьёй в г. Москву. Контроль за моим уголовным розыском взял на себя Президент Республики Казахстан - Нурсултан Абишевич Назарбаев, лично.
    Китайская мудрость гласит: если собаке долго говорить, что она свинья, то она захрюкает. Я не стал исключением и ..."хрюкнул". Решил, будучи в розыске, собрать мошенническим путём крупную сумму денег и бежать с семьёй от противоправного преследования в США.
    Так и появилась на свет в 1997г. тур.фирма ООО "Хост".После ареста в г. Москве, правоохранительные органы России... установили мою невиновность в г. Алма-Ате, в 1994г., о чём было доложено Борисом Атабековым *** Президенту Республики Казахстан - Н. А. Назарбаеву. (*** сотрудник КНБ Республики Казахтан Борис Атабеков находился со мной в камере № 232 СИЗО «Бутырка» с 16.08. по 26.081999 года под видом зека; также в это же время в этой же камере впервые работал в установлении моей личности гипнотизёр Алексей Киселёв (находился в камере под видом зека-наркомана, страдающего «ломкой»); у меня под гипнозом во время сна Б. Атабеков и установил истину по делу моей Частной Фирмы «Спрайт» в г. Алма-Ате, т. е. - мою невиновность). Надо ли говорить, что я стал для Н.Назарбаева "миной замедленного действия"? 
    На основании этого и, кроме того, моих 17-ти пунктов обвинения против властей Российской Федерации и Н.А. Назарбаева *** - до 18 ноября 2002г. - у Н. Назарбаева в распоряжении оказались все материалы по делу ООО "Хост" и вся "подноготная" оперативно-"следственных" мероприятий ФСБ (в том числе - по установлению моей личности, лишения права на переписку с женой и дочерьми, причинения значительного вреда моему здоровью, применению карательной психиатрии, и т.д. и т.п.) «законопослушной» Россией и главным любителем правосудия - В.В. Путиным.
     ( *** В январе 2001 года в Управление ФСБ РФ по г. Курску и Курской области противозаконно попали написанные мною обращения к чрезвычайным и полномочным послам 11-ти зарубежных стран (США, Израиль, Германия, Австралия, Испания, Италия, Франция.Австрия и другие) в Российской Федерации, в Республике Казахстан и в Украине, с просьбой о предоставлении мне политического убежища. Состояло это моё Обращение из 17-ти пунктов моего обвинения против властей Российской Федерации и Н.А. Назарбаева, и основано было исключительно на фактах.
     Написано данное моё Обращение было от имени Дурницкий Владислав Владимирович.
     Суть его состояла в том, что я был противозаконно арестован и заключён под стражу по сфабрикованному обвинению властями Российской Федерации в качестве заложника на основании того, что Президент Казахстана Н.А. Назарбаев с 1994 года держит на личном контроле безуспешный публичный уголовный розыск Дурницкого Олега Владимировича в Республике Казахстан, то есть - с целью обмена на старшего брата.
     В Обращении я ссылался на внутренний и заграничный (по которому был арестован и заключён под стражу) паспорта Украины, удостоверяющие мою личность; на противозаконное применение властями РФ установления личности ко мне с применением гипноза во время сна; с указанием безошибочного Перечня фамилий гипнотизёров, участвававших в установлении моей личности (во всех камерах и в полном количестве раз) и прочие факты.
     Также я сообщал, что моих родителей и младшего брата Максима заставляют на очных ставках и свиданиях называть меня Олегом.
     17-й пункт был сформулирован так (дословно): «Власти РФ и Н.А. Назарбаев сделают всё для того, чтобы обменять меня на моего брата, или же - сделать Олега из меня, заставив изменить перечень фамилий гипнотизёров или иным образом.». ).
     Разумеется, этот мой поступок, как и оригиналы самого Обращения, дошли до сведения Президента Республики Казахстан Н.А. Назарбаева от Президента России В.В. Путина.
     Что было со мной дальше? Это ни разу не снилось ни одному человеку на Земле в самом страшном сне. 

     В качестве примера масштабности значения для РФ установления моей личности, можно рассматривать факт привлечения ФСБ России Дарницкого Владислава в 2002 году к участию в ТВ-программе «Жди меня» на федеральном ТВ-канале РФ «ОРТ», где он активно искал своих одноклассников из школы, в которой учился в Западной группе войск СССР в ГДР, в г. Вюнсдорфе, в 1989-93 г.г..

     К 18 ноября 2002г. Н. Назарбаев был настолько шокирован беспределом В.В. Путина в отношении меня, что вскоре, учитывая все обстоятельста моей судьбы, своим Указом снял все экономические обвинения со всех предпринимателей 1990-х годов в Республике Казахстан. Осложнять взаимоотношения с Россией Н.А. Назарбаев тогда не стал. Да и я, даже сейчас, не призываю его к этому. Пусть только опубликует то, что находится у него в распоряжении, выложит в интернет, например.

     Просто я - за правду. Вот, собственно, и всё.

     (В 2002г. я написал детскую поэму "Сказка о Весточке" (есть в Интернете). Может это нелепо, но, что касется моей поэмы "Сказка о Весточке", то сказка и есть весточка. Надо знать, как её читать. Карукабей - Президент РФ В.В. Путин. А слова весточки: "... Сняв заклятие с темницы в девяносто восемь лет..." - это код из числа "98"; сумма этих двух цифр - "17". Это число ни что иное, как хорошо известные Нурсултану Назарбаеву мои 17 пунктов обвинения против властей Российской Федерации и Н.А. Назарбаева, которые, надеюсь, Н.А. Назарбаев придаст огласке как главное основание того, почему В.В. Путин слил ему все материалы до 18 ноября 2002г., о чём, думаю, сейчас сильно сожалеет.

Примечание-1: "Сказка о Весточке" была написана мною с 20-го по 25-е мая 2002г..
Примечание-2: разместить обвинение против В.В. Путина и "ключ" к нему в детской поэме "Сказка о Весточке" я придумал и осуществил в 10-х числах ноября 2002г... Оно действительно по сей день.
     Ссылка на мою вышедшую проиллюстрированную книгу "Сказка о Весточке":http://vk.com/doc201504991_235524291? hash=33a8d5c6..

    Путин умничает и задурачивает мастерски, я это испытал на собственной шкуре. 
     Как? В неволе, при установлении моей личности, по инициативе Путина, не способного противостоять моим контробвинениям в адрес властей России, я на 5 (!) лет был лишён права на переписку с гражданской женой и двумя нашими с ней совместными дочерьми (о чём мне все эти 5 лет было неизвестно). Мне удалось сделать так, что Президент Казахстана Н.А. Назарбаев получил в своё распоряжение все материалы оперативно-"следственных" действий ФСБ РФ, инициировавшихся и контролировавшихся Путиным, в отношении меня. Проще говоря - компромат. И что же, по-Вашему, сделал Путин в ответ, чтобы, например, "успешно" завершить установление моей личности и, кроме того, скрыть своё фашистское преступление - лишение меня права на переписку с женой и дочерьми? Отвечаю:

1). Через суд (Путин большой любитель права и судов, как ты знаешь) лишил меня, за моей спиной, дееспособности (дабы нейтрализовать психиатрией мои показания как свидетеля и потерпевшего). Заявители в суд - мои отец, мать и средний брат Владислав Дарницкий.
2). Через назначенного судом, по сценарию ФСБ, "опекуна" Дурныцького (ранее - Дурницкого) Владимира Николаевича победоносно оформил получение на меня паспорта и гражданства РФ на моё имя таким же юридическим образом, как Вы получаете в аэропорту квитанцию на свой багаж.
3). Инициировал принятие Закона (в Семейном Кодексе РФ) о запрете вступления в брак недееспособных лиц.
4). Не менее любопытны и факты «непотопляемости» «опекуна» Дурныцького В.Н..
     Так, в мае 2010 года, по нашим с Еленой Никитиной заявлениям, экстренным заседанием Опекунского Совета Администрации Курского района Курской Области и Постановлением Главы этого района Дурныцький В.Н. был лишён опекунских прав надо мной. Далее я бы легко снял недееспособность, но вмешалось Управление ФСБ РФ по г. Курску и Курской области. По их сценарию Дурныцький В.Н. - через районный суд Курского района Курской области (судья О. Бабкина) опротестовал и отменил Постановление Главы Администрации Курского района Курской области. Моё «Дело» (как недееспособного лица) срочно было передано Курским районом в Отдел Опеки Комитета здавоохранения г. Курска, а «опекун» Дурныцький В.Н. - пока судья О.Бабкина разыгрывала спектакль судейства по сценарию ФСБ - начал процедуру помещения меня на пожизненное содержание в интернат для недееспособных лиц (читай - на пожизненное лишение свободы). «Спас» меня от противозаконного пожизненного лишения свободы Отдел опеки Комитета здравоохранения г. Курска... назначив мне, по сценарию ФСБ, второго «опекуна» - Елену Никитину. Моей гражданской жене Елене Никитиной ничего не оставалось делать, как написать Заявление с просьбой установить её опеку надо мной.
     В 2010 году, на одном из многочисленных заседаний Комиссии Опекунского Совета Комитета здравоохранения г. Курска Дурныцький В.Н. - при всех - невероятно запоминающимся образом оклеветал Елену Никитину, о чём Елена Никитина обратилась в Мировой Суд ЦАО г. Курска. (В России в то время за клевету Дурныцькому В.Н. - по законодательству - полагалась уголовная ответственность и автоматическое лишение опекунских прав в отношении меня). Мировым судьёй Сазыкиным и свидетелями Сусликовой А.Б., Макаровой О.Н. и Мельдзиховой - по сценарию ФСБ - были разыграны - при наличии доказательных письменных свидетельских показаний Лашиной о виновности Дурныцького В.Н., спектакли судебных заседаний с внезапной групповой амнезией у свидетелей. Результат: Дурныцький В.Н. Судом оправдан, с правом требовать от Елены Никитиной материальной компенсации за моральный ущерб.
     Так что, я - по документам - самый недееспособный «гражданин» Российской Федерации с самым большим, наверное, количеством «опекунов». ))
5). Мои отец, мать и средний брат (Дурныцький Владимр Николаевич (ранее - Дурницкий), Дурницкая Людмила Николаевна и Дарницкий Владислав Владимирович (ранее - Дурницкий) за участие в оперативно-"следственных" действиях ФСБ РФ (установление моей личности, лишение меня права на переписку с женой и дочерьми сроком на 5 лет и «опеку» надо мной), до 2010г., получали - в качестве вознаграждения от ФСБ РФ (читай - Путина) - пенсии в России и в Украине (по старости и инвалидности), т.е. - одновременно в двух странах (см.материалы 960/2010г. Прокуратуры Курского р-на Курской области РФ ). (Скорее всего они продолжают получать пенсии в этих двух странах и в настоящее время). Да, Уголовным Кодексом России это квалифицируется как мошенничество в особо крупных размерах. И простые горе-аферисты сразу бы были привлечены к уголовной ответственности. Но - не эти лица и не в этом случае. ФСБ РФ не дало и не даст применить Уголовный Кодекс РФ к активным участникам постановок Путина в отношении меня.
  
    Таким образом, Путин, де-юре, избегает (пока) ответственности за применение "следственных" мер и мер по охране Государственной Тайны РФ с особой жестокостью и цинизмом, доказательствами на применение которых располагает Нурсултан Назарбаев, т.к., получается, жена мне... не жена, а дочери... не дочери ***; ну а родители и средний брат, при необходимости (например, по причине несговорчивости) могут быть сразу привлечены к уголовной ответственности.( *** При получении Свидетельств о рождении дочерей их отцом я указан как Никитин Олег Владимирович. Я тогда хотел поменять свою идиотскую фамилию на фамилию Елены Никитиной и, потому, сразу указывал её как свою. Теперь, для установления моего отцовства, необходимо признание моего отцовстсва уже не мной, а «опекуном» Дурныцьким В.Н., а он - по сценарию ФСБ - категорически отказывается это делать на протяжении уже 8-ми лет.
      Как Вам такой расклад?
      Вот так Российская Федерация и В.В. Путин охраняют свои Государственные тайны (читай - тяжкие преступления). И осуществлять эту охрану Россия - по законодательству - дожна на протяжении 30-ти лет.

    Пожалуйста, поймите: я не хочу терпеть весь этот беспредел так долго.

    Всех доказательств своего истинного психического состояния здоровья я здесь привести не смогу, но кое-какие (стихи, поэмы) Вы можете найти на российских сайтах «Изба-читальня.ру» и «Литпричал.ру» в Интернете (мой творческий псевдоним на них - Оскар Природин).
*** *** *** ***
     Прошу Вас повлиять на Президента РФ В.В. Путина и на организованное им оказываемое ФСБ России давление на меня и членов моей семьи (гражданскую жену Елену Никитину и дочерей Виолетту и Эвелину).
Срок давности как по по деятельности ООО «Хост», так и по многим тяжким преступлениям, организованным Путиным в отношении меня, истёк. Но сами эти преступления являются Государственной Тайной РФ, охрана Россией которой выражается в грубейшем нарушении всех гражданских прав моих и членов моей семьи.
  
    Прошу Вас передать копию текста данного Письма Вам Верховному Комиссару ООН по правам человека и Генеральному Секретарю ООН от моего имени.

     О получении Вами данного моего Письма прошу Вас сообщить мне письменно, на указанный мною мой почтовый адрес и на адрес электронной почты.

                                                                  С уважением, Олег Владимирович Дурницкий (Оскар Природин).



     Я не берусь утверждать, что российские и казахстанские спец.службы в своей деятельности по защите внутриполитических и международных интересов своих государств и их лидеров используют самые грязные методики, технологии и приёмы в мире. Каждое государство и их лидеры вправе заботиться о своём имидже и в глазах своих граждан и на международной арене всеми доступными мерами и способами. Россия и Казахстан - не исключение. Другое дело - истина. Иногда она, - эта самая ИСТИНА, - скрываемая спецслужбами сразу двух стран, может оказаться не только изложением сухих фактов, но и приговором международному авторитету этих двух держав и их лидерам. Я не судья чтобы выносить такой приговор. В моих руках всего лишь перо и бумага, мольберт и краски. Моя единственная цель - воссоздать и констатировать факты. А роль непредвзятых судей мне хотелось бы предоставить моим читателям. Кто-то вынесет свой приговор Нурсултану Назарбаеву, кто-то - Владимиру Путину, кто-то - постсоветским государственным «системам» и спецслужбам России и Казахстана, а кто-то - мне. Исходя из того, что обо мне никто ничего хорошего не скажет, обвинительным приговорам в свой адрес я удивлён не буду. Такова, видимо, Судьба.
 
      P.S. Меня не устраивает энергетика концовки моей книги. Абсолютно! Поэтому, считаю необходимым добавить в постскриптуме о том, что ничто не мешает мне быть в настоящее время успешным предпринимателем в риэлторской сфере деятельности, любящим и любимым мужем, и чутким отцом наших с Леночкой дочурок. Счастливым, наверно, надо уметь быть вопреки проявлению даже самых грязных козней и невзгод. Особенно, если твоя семья такая крепкая и любящая друг друга! А это - самое главное!
 
              Просьба оставлять свои комментарии!
 
 
Комментировать (8 Комментарии)
Последнее обновление ( 31.03.2016 г. )
 

"Щепка", В.Зазубрин

Версия для печати Отправить на E-mail
Повести
Автор Демидов Вячеслав   
31.01.2016 г.
Комментировать (13 Комментарии)

   

В.Зазубрин. "Щепка"
  Повесть1923 г.

ПОВЕСТЬ О РЕВОЛЮЦИИ И О ЛИЧНОСТИ

( Предисловие было написано  для  предполагавшегося  издания повести  в 1923 г.
Но повесть не была напечатана, поэтому и предисловие не увидело свет (Прим. Изд.).
 
Впервые была опубликована  в 1989 г., во время Перестройки в журнале

-"Сибирские огни", No 2 .
В интернете публикуется впервые.
Вячеслав Демидов


ПРЕДИСЛОВИЕ

 До сих  пор о  революции,  о терроре, о  чека  писали или убежавшие  за границу    представители    сюсюкающих   и   вырождающихся   поколений   или беллетристы-одиночки.  Индивидуалисты,  которые  о  революции в  большинстве случаев пишут так же, как о штопанье чулок их бабушкой.   
Здесь  почти  впервые,  если  не  считать  рассказа  Радионова-Тарасова "Шоколад", где дана совершенно ложная постановка вопроса, художник-коммунист подошел к этой жгучей  теме. И подошел  оригинально,  небывало мужественно и резко.    
В.  Зазубрин  еще молодой  художник  и многое в нем  еще не  устоялось, многое в  его повести может быть оспариваемо и с художественной точки зрения и  особенно  с  фактической -им  дано  в  сконцентрированном  рисунке  такое нагромождение  ужасов,  которое  совершенно  немыслимо  на  таком  небольшом полотне - столь коротком житейском фоне.   
Но в художественной литературе, в искусстве это совершенно закономерный прием;  вспомним  великие  "карикатуры" художника  Гойи  и  нашего  великого сатирика Гоголя. Весь вопрос, удалось ли В. Зазубрину художнически осмыслить этот страшный материал, удалось ли ему влить в него органически живую идею и передать то, что он ставил своей задачей.     Есть ли в конечном  счете оправдание этой небывалой  дерзости? Зазубрин не сюсюкает, он  не ужасается, он как художник с беспощадно-холодной внешней манерой и суровостью подходит к этой теме. С первых строк страшное  нависает над героем Срубовым, с первой строки чувствуется надрыв героя, несущего свой тяжелый революционный долг. 
   Страшный лик революции  с  невольным нагромождением ужасов  пишут нам и другие  беллетристы: в  Никитинском "Рвотном  фронте"  мы  найдем  не  менее страшные вещи--и насилия и самые грязные человеческие извращения. У Никитина и  у Пильняка  в  "Голом  годе"  герои-коммунисты,  комиссары  (то  же  и  в "Повольниках" Яковлева) насилуют  Олечек,  Манечек, Ниночек и  вместе с ними безнадежно надают  в  мещанско-похабную стихию, эти на  миг захотевшие  быть героями люди-мещане.   
У  Никитина  написано  это  в формах  обмызганного,  порой  сюсюкающего мастерства упадочного искусства, у Яковлева более ясно и просто, у  Пильняка его  ужасы оправдываются  в общем  ритме его "мятельной" стихни,  от которой веет  революцией  настолько,  нисколько  революция  раздробила  старые формы жизни,     В. Зазубрин делает попытку найти новую форму для изображения революции. Самый стиль, его  ритм  -- суровый, резкий, скупой  и  ударный  - это  ритм революции  --  по  его  слову,  "прекрасной и  жестокой  любовницы", которая уничтожила  не только  старый  миропорядок, наше былое, индивидуалистическое прекраснодушие, но  и заставляет нас жить, чувствовать  по-иному, утверждает новую  поступь,  ритмику  наших  душевных  переживаний.
Если Достоевский  в "Бедных людях", если Л. Андреев - последыш индивидуалистического символизма, в своем  рассказе "Семь повешенных"  ставили своей  задачей вызвать ненужную жизни  жалость  в наших  душах  к  ненужному  Янсону:  претворить  никчемную кантовскую идею о  самодовлеющей ценности существования каждого человека, то Зазубрин, изображая совсем  не идеал революционера, -  ставит своей задачей показать,  что  есть   общее  -  грядущий  океан  коммунизма,  бесклассовою общества, во имя которого революция  беспощадно идет по трупам вырождающихся врагов революции. Среди них  и сильные телом,  иногда  духом,  которые  свой аристократизм декларативно  или искрение стараются сохранить  в тот  момент, когда  смотрят в  лик неизбежной для  них смерти,  но большинство  из них - "тесто",  булавочные головки,  головки  жаворонков, которых в  детстве  мать Срубова запекала в печи.   
В  страшной  сцене  расстрела,  в  сцене  допроса,  в  сцене  суда  над следователем   Ивановым    Зазубрин   художнически   побеждает    мещанство, индивидуализм, выжигая из  нас оставшийся хлам мистических и идеалистических понятий в наших душах о нужности ненужных, остывших уже идей.
Но  сам герой  Зазубрина носит в себе  эти  атавистические  понятия, он ранен ими, и, несмотря на громадный подвиг, который он несет до конца во имя революции, он таит эту историческую занозу; "Есть душа или нет?  Может быть, это  душа с визгом выходит?" -  спрашивает  он себя. Отсюда  его трагедия и неизбежная  гибель. 
Он
  мужественно  встречает  уход от  себя мещанки-жены, падение  своих  сотрудников,  но  сам не выдерживает подвига революции  - и гибнет.
Гибнет во имя революции, как Моисей, которому "не дано войти в землю обетованную" коммунистического общества.     Удар   по    индивидуализму,   по   последним   наслоениям   оставшихся напластований  буржуазной  мистики и морали наносит художник, показывая  эту историю героя, не выдержавшего в конце концов подвига революции.    
И  эта  повесть,  несмотря  на  срывы, психологические  сбои, нужная  и художественная  вещь,  несущая  с  собой  сильную  эмоциональную  "встряску" дряблым, тепличным душам.    
Художник ведет  нас в  самую страшную  лабораторию  революции и  как бы говорит: "Смотрите революцию.  Слушайте  ее  музыку,  страшную и прекрасную, которая обнажает  перед нами узкий  и трудный переход русла  к  огромному  и прекрасному  океану.  Смотрите на ее беспощадный кровавый меч, который своим ударом  обнажает  проклятие  и  наследие  вековых   блужданий  человечества, социальных извращений, превративших человека или в мясо, в тесто, в слякоть, или  оставивших  смертельные занозы.  Смотрите  на революцию,  которая зовет стать...  мощными по-звериному,  цельными  и  небывало  сильными  инженерами переустройства мира".     Революция - не  все позволено, революция -  организованность, расчет, "справедливый террор"... это не корчи героев Достоевского, которые стоят над бездной вопроса, все ли позволено. Здесь великое  самоограничение личности и коллективная дисциплинированность. Здесь ясно, что  позволено и что не может быть позволено.     Здесь  перед нами герой, какого  еще  не  видала человеческая  история. Здесь  внутренняя трагедия этого  героя, не выдержавшего своего героического подвига.    
Но  смысл самого  подвига-ясен, цели подвига--встают живо, а  главное, художник  обнажает  конкретно  в  человеке  то, что ему  мешает перешагнуть, наконец, границу, разделяющую старый и новый миры.   
Конечно,  мещане  испугаются художнически-сгущенного рисунка,  как  они испугались, с  гораздо большим субъективным основанием, раньше революции, но разве  для них революция открыла широкие пути  к  светлым  далям,  к  океану бесклассового общества.   
И   настоящему   революционеру   повесть   Зазубрина   поможет   выжечь окончательно из своего существа  оставшиеся "занозы" исторического прошлого, чтобы стать смелым инженером неизбежного и радостного переустройства его.     
Это ли не оправдание смелой попытки молодого талантливого художника!                       
Валериан Правдухин
                                            *  *  *

I    
На  дворе  затопали стальные ноги  грузовиков. По  всему каменному дому дрожь.   
На   третьем  этаже  на   столе  у  Срубова  звякнули  медные  крышечки чернильниц. 
Срубов  побледнел.  Члены  Коллегии   и  следователь  торопливо закурили. Каждый за дымную занавесочку. А глаза в пол.     В подпале отец Василий поднял над головой нагрудный крест:      -- Братья и сестры, помолимся в последний час.     Темно-зеленая   ряса,   живот,   расплывшийся   книзу,   череп   лысый, круглый--просвирка  заплесневевшая. Стал  в  угол.  С  нар, шурша,  сползали черные тени. К полу припали со стоном.     В другом углу,  синея,  хрипел поручик Снежпнцкий. Короткой  петлей  из подтяжек  его  душил прапорщик  Скачков.  Офицер  торопился  --  боялся,  не заметили бы. Повертывался к двери широкой спиной. Голову Снежницкого зажимал между  колен. И  тянул. Для  себя у него  был приготовлен  острый осколок от бутылки.     А автомобили стучали на дворе. И все в трехэтажном каменном доме знали, что подали их для вывозки трупов.     Жирной, волосатой змеей  выгнулась  из  широкого рукава рука с крестом. Поднимались  от пола бледные лица. Мертвые, тухнущие глаза лезли  из  орбит, слезились.  Отчетливо   видели   крест  немногие.  Некоторые  только  узкую, серебряную   пластинку.    Несколько   человек    --   сверкающую    звезду. Остальные--пустоту черную.  У священника  язык лип  к небу,  к  губам.  Губы лиловые, холодные.   
- Во имя отца и сына...     На серых стенах серый пот. В углах белые ажурные кружева мерзлоты.    
Листьями опавшими  шелестели по полу слова молитв. Метались  люди. Были они в  холодном поту, как и стены. Но дрожали. А стены  неподвижны  -  в них несокрушимая твердость камня.   
На коменданте красная фуражка, красные галифе, темно-синяя гимнастерка, коричневая  английская  портупея  через  плечо,  кривой  маузер без  кобуры, сверкающие сапоги. У него бритое  румяное лицо куклы из окна парикмахерской. Вошел он в кабинет совершенно бесшумно. В дверях вытянулся, застыл.    
Срубов чуть приподнял голову:    
- Готово? Комендант ответил коротко, громко, почти крикнул: 
- Готово.     И  снова  замер. Только  глаза  с колющими точками  зрачков,  с  острым стеклянным блеском были неспокойны.     У Срубова  и у  других, сидевших  в  кабинете,  глаза  такие  же   -  и стеклянные, и сверкающие, и остротревожные.  
- Выводите первую пятерку. Я сейчас.   
Не торопясь набил трубку. Прощаясь, жал руки и глядел в сторону.     Моргунов не подал руки.    
- Я с вами-- посмотреть.    
Он  первый  раз  в Чека.  Срубов  помолчал,  поморщился.  Надел  черный полушубок,  длинноухую рыжую  шапку.  В  коридоре  закурил. Высокий  грузный Моргунов  в  тулупе  и папахе сутулился сзади.  На потолке огненные  волдыри ламп. Срубов  потянул шапку за уши. Закрыл  лоб и наполовину глаза.  Смотрел под  ноги.  Серые деревянные квадратики  паркета. Их  нанизали на ниточку  и тянули.  Они ползли  Срубову под ноги,  и  он сам, не  зная для чего, быстро считал:    
- ...Три... семь... пятнадцать... двадцать один...     На  полу серые, на  стенах  белые  -- вывески отделов.  Не смотрел,  но видел. Они тоже на ниточке.     ...Секретно-оперативный...  контрревол...  вход  воспр...  бандитизм... преступл...     Отсчитал  шестьдесят  семь  серых, сбился. Остановился, повернул назад. Раздраженно посмотрел на рыжие усы Моргунова. А когда понял,- сдвинул брови, махнул    рукой.    Застучал    каблуками    вперед.    Мысленно    твердил: "...Манти-менты... санти-менты... санти..."     Злился, но не мог отвязаться.   
-- ...Санти-менты... менты-санти...    
На площади лестницы часовой. И сзади этот  зритель, свидетель ненужный. Срубову  противно, что на него смотрят, что  так светло. А  тут ступеньки. И опять пошло.  
- ...Два... четыре... пять... Площадка пустая. Снова:     -- ...Одна... две... восемь...     Второй этаж. Новый часовой. Мимо, боком.     Еще ступеньки.     Еще.   
Последний часовой. Скорее. Дверь. Двор. Снег. Светлее, чем в коридоре.     И тут штыки. Целый частокол. И Моргунов,  бестактный, лепится к  левому рукаву, вяжется с разговором.   
Отец Василий  все с  поднятым  крестом.  Приговоренные  около  него  на коленях. Пытались петь хором. Но пел каждый отдельно.    
- Со свя-ты-ми упо-ок-о-о-о...    
Женщин  только пять.  А  мужских голосов  не  слышно. Страх туго  набил стальные  обручи на  грудные  клетки,  на глотки  и  давил.  Мужчины  тонко, прерывисто скрипели:    
- Со свя-ты-ми... свят-ты-ми...     Комендант  тоже  надел полушубок. Только  желтый. В подвал спустился  с белым листом--списком.     Тяжелым засовом громыхнула дверь.   
У певших нет языков. Полны  рты горячего песку. С колен  встать  все не смогли. Ползком в углы, на нары,  под нары. Стадо овец. Визг только кошачий. Священник, прислонясь к стене, тихо заикался:    
-- ... упо-по-по-о-о...     И громко портил воздух.   
Комендант  замахал бумагой.  Голос  у него  сырой, гнетущий  --  земля. Назвал  пять фамилий -задавил, засыпал.  Нет сил двинуться  с места.  Воздух стал как в растревоженной выгребной яме.
Комендант брезгливо зажал нос.    
Длинноусый есаул подошел, спросил:   
- Куда нас?     Все  знали -на расстрел.
Но приговора  не слышали. Хотели окончательно, точно. Неизвестность хуже.   
Комендант суров,  серьезен.  Так вот  прямо, не  краснея,  не смущаясь, глаза в глаза уставил и заявил:    
- В Омск.  
  Есаул хихикнул, присел.     -- Подземной дорогой?     Полковнику  Никитину тоже  смешно. Согнул широкую гвардейскую спину и в бороду:   
- Хи-хи...     И не видел, что из-под него и из-под соседа генерала Треухова ползли по нарам топкие струйки. На полу от них болотца и пар.     Пятерых повели. Дверь плотно загородила выход. Лязгнул люк во двор. Шум автомобилей яснее. И был  похож он на стук комьев мерзлой земли  в  железную дверь подвала. Запертым показалось, что их заживо засыпают.   
- Ту-ту-ту-ту-ту. Фр-ту-ту. Фр-ту-ту.   
Капитан  Боженко  встал  у  стены.  Подбоченился.  Голову  поднял.  Под потолком слабенькая лампочка. Капитан подмигнул ей.   
- Меня, брат, не найдут.     И на четвереньках под нары.   
Из  угла  поручик Снежницкий  показывал всем  синий  мертвый  язык.  От коменданта  Скачков  его  спрятал. А себе горло не перерезал. Вертел в руках стекло и не решался.   
Маленький  огненный волдырек на потолке неожиданно лопнул. Гной из него черной  смолой  всем в глаза. Тьма. В темноте не  страх--отчаяние. Сидеть  и ждать невозможно.  Но стены, стены. Кирпичный пол. Ползком с визгом по нему. Ногтями, зубами в сырые камни.     Срубову  и  пяти  выведенным показалось,  что  узкий  снежный  двор  - накаленный добела  металлический  зал. Медленно вращаясь на дне трехэтажного каменного  колодца, зал захватил людей  и сбросил  в  люк другого подвала на противоположном  конце  двора.  В  узком  горле  винтовой  лестницы у  двоих захватило дыхание, закружились  головы--упали. Остальных  троих сбили с ног. На земляной пол скатились кучей.     Второй  подвал  без нар изогнут печатной  буквой  Г.  В коротком крючке каменной  буквы, далеком от входа, мрак. В  длинном  хвосте - день.  Лампы сильнее через каждые пять шагов. На полу все бугорки, ямки видны. Никогда не спрятаться.
Стены  кирпичными  скалами  сошлись вплотную,  спаялись острыми четкими  углами. Сверху навалилась каменная  пустобрюхая  глыба  потолка. Не убежать. Кроме того,  конвоиры--сзади, спереди,  с  боков.  Винтовки, шашки, револьверы, красные, красные звезды. Железа, оружия больше, чем людей.     "Стенка" белела на границе светлого хвоста и неосвещенного изгиба. Пять дверей,  сорванных с петель, были приставлены к  кирпичной  скале.  Около - пять  чекистов.   В  руках  большие  револьверы.  Курки   -  черные   знаки вопросов -- взведены.   
Комендант остановил приговоренных, приказал:   - Раздеться.     Приказание, как удар. У всех пятерых дернулись и подогнулись колени.  А Срубов   почувствовал,  что  приказание  коменданта  относится  и  к   нему. Бессознательно расстегнул полушубок. И в то  же время  рассудок убеждал, что это вздор, что он  предгубчека и должен руководить расстрелом. Овладел собой с усилием. Посмотрел на  коменданта, на других чекистов--никто не обращал на него внимания.   
Приговоренные раздевались дрожащими  руками.  Пальцы, похолодевшие,  не слушались, не гнулись.  Пуговицы, крючки не расстегивались. Путались шнурки, завязки. Комендант грыз папиросу, торопил:   
- Живей, живей.     У одного  завязла  в  рубахе  голова, и  он не  спешил ее  высвободить. Раздеться первым никто не хотел. Косились друг на друга, медлили. А хорунжий Кашин совсем не раздевался. Сидел скорчившись, обняв колени. Смотрел отупело в одну точку  на носок своего порыжевшего порванного сапога. К  нему подошел Ефим Соломин. Револьвер в правой руке за  спиной. Левой  погладил по голове. Кашин вздрогнул, удивленно раскрыл рот, а глаза на чекиста.    
- Че призадумался, дорогой  мой? Аль спужался? А рукой все по волосам. Говорит тихо, нараспев:  
- Не бойсь, не бойсь, дорогой.  Смертушка твоя  еще  далече. Страшного покудова ще нету-ка. Дай-ка я те пособлю курточку снять.   
И ласково и твердо-уверенно левой рукой расстегивает у офицера френч:   
-  Не бойсь, дорогой  мой.  Теперь рукавчик сымем. Каши" раскис.  Руки растопырил покорно, безвольно. По  лицу у  него слезы. Но  он не замечал их. Соломин совсем овладел им.   
-Теперь штаники. Ниче, ниче, дорогой мой.   
Глаза   у   Соломина   честные,  голубые.  Лицо   скуластое,  открытое. Грязноватые мочала на подбородке и на верхней губе редкой бахромой. Раздевал он Кашина как заботливый санитар больного.   
- Подштаннички...     Срубов   ясно  до   боли   чувствовал   всю   безвыходность   положения приговоренных.
Ему казалось, что высшая мера насилья не в самом расстреле, а в этом раздевании. Из белья на голую землю. Раздетому среди одетых. Унижение предельное. Гнет ожидания смерти усиливался будничностью обстановки. Грязный пол,  пыльные  стены,  подвал.  А  может  быть,  каждый  из них мечтал  быть председателем Учредительного собрания?  Может  быть,  первым министром  ревставрированной  монархии в России?  Может  быть, самим императором?
Срубов тоже  мечтал стать  Народным Комиссаром не только в РСФСР, но даже и МСФСР.  И  Срубову  показалось,  что сейчас вместе  с ними будут расстреливать и его. Холод тонкими иглами  колол спину. Руки теребили портупею, жесткую бороду.   
Голый костлявый человек стоял,  поблескивая пенсне. Он первым разделся. Комендант показал ему на нос:   
- Снимите.     Голый немного наклонился к коменданту,  улыбнулся. Срубов увидел тонкое интеллигентное лицо, умный взгляд и русую бородку.   
- А как же тогда я? Ведь я тогда и стенки не увижу.    
В вопросе,  в  улыбке наивное, детское.
У Срубова мысль: никто никого и не  собирается   расстреливать.  А  чекисты  захохотали.  Комендант  выронил папиросу.   
- Вы  славный парень,  черт возьми.  Ну  ничего, мы  вас  подведем.  А пенсне-то все-таки снимите.   
Другой, тучный, с черной шерстью на груди, тяжелым басом:  
- Я хочу дать последнее показание.   
Комендант обернулся  к  Срубову.  Срубов подошел ближе. Вынул  записную книжку.  Записывать стал не вдумываясь в  смысл показания, не  критикуя его. Был рад отсрочке решительного момента. А толстый врал, путался, тянул.    
- Около леска, между речкой и болотом, в кустах...
Говорил, что  отряд белых, в котором он служил, закопал  где-то много золота.  Никто из чекистов ему не  верил. Все знали, что он только  старается выиграть  время. В  конце концов приговоренный предложил отдалить его расстрел, взять его проводником, и он укажет, где зарыто золото.   
Срубов положил  записную книжку в  карман.  Комендант,  смеясь, хлопнул голого по плечу:    
- Брось, дядя, вола крутить. Становись.    
Разделись уже все. От холода  терли руки.  Переступали на месте  босыми ногами.   Белье   и   одежда   пестрой   кучей.   Комендант   сделал   рукой жест -- пригласил.   
- Становитесь.    
Тучный  в черной шерсти завыл, захлебнулся слезами. Уголовный бандит  с тупым, равнодушным лицом  подошел к одной из дверей. Кривые волосатые ноги с огромными плоскими ступнями расставил широко, устойчиво.  Сухоногий ротмистр из карательного отряда крикнул:    
- Да здравствует советская власть! 
   С револьвером  против  него  широконосый,  широколицый,  бритый  Ванька Мудыня. Махнул перед ротмистром жилистым татуированным матросским кулаком. И с сонным плевком через зубы, с усмешкой:    
-Не кричи -- не помилуем.   
Коммунист, приговоренный за  взяточничество, опустил круглую  стриженую голову, в землю глухо сказал:  
- Простите, товарищи.   
А веселый с русой бородкой, уже без пенсне, и тут всех рассмешил. Стал, скроил глупенькую рожицу.    
- Вот они какие, двери-то на тот свет - без петель. Теперь буду знать.   
И опять Срубов подумал, что их не будут расстреливать. А комендант, все смеясь, приказал:  
- Повернитесь.
Приговоренные не поняли.    
- Лицом к стенке повернитесь,   к нам спиной.    
Срубов знал,  что, как только они станут повертываться, пятеро чекистов одновременно вскинут револьверы и в упор каждому выстрелят в затылок.    
Пока  наконец  голые  поняли, чего  хотят от них  одетые, Срубов  успел набить и закурить  потухшую трубку. Сейчас повернутся  и   конец.  Лица у конвоиров,  у   коменданта,   у   чекистов   с   револьверами,   у   Срубова одинаковы напряженно-бледные.  Только  Соломин стоял  совершенно  спокойно. Лицо  у  него озабочено  не  более,  чем то нужно  для обыденной,  будничной работы. Срубов глаза в трубку, на огонек. А все-таки заметил,  как Моргунов, бледный,  ртом хватал  воздух, отвертывался.  Но какая-то сила  тянула его в сторону  пяти голых,  и  он  кривил  на  них лицо,  глаза. Огонек  в  трубке вздрогнул.  Больно  стукнуло в  уши. Белые сырые туши  мяса  рухнули на пол. Чекисты с дымящимися револьверами быстро отбежали назад и сейчас же щелкнули курками. У расстрелянных в судорогах дергались ноги. Тучный с звонким визгом вздохнул  в последний раз. Срубов  подумал: "Есть душа или  нет? Может быть, это душа с визгом выходит?"   
Двое в серых  шинелях ловко надевали трупам на ноги петли, отволакивали их в темный загиб подвала. Двое таких  же лопатами копали землю, забрасывали дымящиеся  ручейки крови. 
Соломин,  заткнув  за  пояс револьвер, сортировал белье расстрелянных. Старательно складывал кальсоны  с кальсонами, рубашки с рубашками, а верхнее платье отдельно.   
В следующей пятерке был поп. Он не владел собой. Еле тащил толстое тело на коротких ножках и тонко дребезжал: 
- Святый боже, святый крепкий...    
Глаза у него лезли  из орбит. Срубов  вспомнил,  как мать  стряпала  из теста жаворонков,  вставляла  им  из  изюма  глаза.  Голова попа походила на голову  жаворонка,  вынутого из печи  с  глазами-изюминками, надувшимися  от жару. Отец Василий упал на колени:   
- Братцы, родимые, не погубите...   
А  для Срубова он уже  не человек - тесто, жаворонок из теста. Нисколько не жаль такого. Сердце затвердело злобой. Четко бросил сквозь зубы:   
-  Перестань ныть, божья дудка.  Москва слезам  не  верит.  Его грубая твердость толчок и другим чекистам. Мудыня крутил цигарку:   
- Дать ему пинка в корму--замолчит.    
Высокий, вихляющийся Семен Худоногов  и низкий, квадратный,  кривоногий Алексей Боже  схватили  попа,  свалили, стали раздевать, он  опять  затянул, задребезжал стеклом в рассохшейся раме:     -- Святый боже, святый крепкий... Ефим Соломин остановил:    
- Не трожьте батюшку. Он сам разденется.   
Поп замолчал -- мутные глаза на Соломина. Худоногов и Боже отошли.  
-  Братцы,  не  раздевайте  меня.  Священников  полагается  хоронить в облачении.    
Соломин ласков.    
- В лопотине-то те,  дорогой мои,  чижеле.  Лопотина,  она  тянет. Поп лежал на земле. Соломин сидел над ним на корточках, подобрав на колени  полы длинной серой шинели, расстегивал у него черный репсовый подрясник.    
- Оно этто  нече,  дорогой мой,  что раздеем. Вот надоть бы  тебя ще в баньке попарить.  Когды человек чистый да  разначищенный, тожно  ему лекше и помирать.  Чичас, чичас всю эту бахтерму долой с тебя. Ты  у меня тожно, как птаха, крылышки расправишь.     У священника тонкое полотняное  белье. Соломин бережно развязал тесемки у щиколоток.    
- В лопотине тока убийцы убивают. А мы  не убиваем, а казним. А казнь, дорогой мой, дело великая.     Один  офицер   попросил  закурить.  Комендант  дал.  Офицер  закурил  и стаскивая брови, спокойно щурился от дыма.    
- Нашим расстрелом транспорта не наладите,  продовольственного вопроса не разрешите.   
Срубов услышал и разозлился еще больше.  
  Двое других раздевались, как в предбаннике, смеясь, болтали о пустяках, казалось,  ничего  не  замечали,  не  видели  и  видеть  не  хотели.  Срубов внимательно посмотрел на них и понял, что это только маскарад -глаза у обоих были мертвые, расширенные от ужаса. Пятая, женщина-крестьянка, раздевшись, спокойно перекрестилась и стала под револьвер. А с папироской, рассердивший Срубова, не захотел повертываться спиной:   
- Я прошу стрелять меня в лоб.    
Срубов его обрезал:   
-  Системы  нарушить  не  могу -- стреляем только  в затылок. Приказываю повернуться.   
У  голого офицера воля слабее. Повернулся. Увидел в дереве  двери массу дырочек. И ему захотелость  стать маленькой, маленькой мушкой, проскользнуть в одну из этих дырок, спрятаться, а потом найти в подвале какую-нибудь щелку и  вылететь на волю. (В армии  Колчака он мечтал кончить  службу  командиром корпуса -- полным  генералом.) И вдруг та дырка, которую он  облюбовал себе, стала огромной  дырой. Офицер легко прыгнул в  нее  и умер. Зрачок у  него в правом  открытом глазу был  такой же широкий и неровный, как новая  дырка  в двери от пули, пробившей ему голову.    
У  отца Василия живот -- тесто,  вывалившееся  из квашни  на  пол.  (Отец Василий никогда не думал стать архиереем. Но протодьяконом рассчитывал.)      За ноги  веревками потащили  и  этих  в темный  загиб.  Все они - каждый по-своему - мечтали жить и  кем-то быть. 
Но стоит ли об атом говорить, когда от каждого из них осталось только по три, по четыре пуда парного мяса?   
Следующую пятерку не приводили, пока не была засыпана кровь и не убраны трупы. Чекисты крутили цигарки.    
-  Ефим, как жаба, ты завсегда  веньгашься с ними? --  квадратный Боже спрашивал. Соломин тер пальцем под носом.   
- А  че их дражнить и на них  злобиться? Враг он когды не пойманный.
А тутока  скотина он  бессловесная. А  дома, когды по крестьянству приходилось побойку делать, так завсегда с лаской. Подойдешь, погладишь,  стой, Буренка, стой. Тожно она и стоит. А мне того и надо, половчея потом-то.   
Расстреливали  пятеро - Ефим  Соломин,  Ванька  Мудыня, Семен Худоногов, Алексей Боже,  Наум  Непомнящих.  Из них никто не  заметил, что  в последней пятерке была женщина. Все видели только пять парных окровавленных туш мяса.   
Трое стреляли  как  автоматы.  И  глаза у них  были пустые,  с  мертвым стеклянистым  блеском.   Все,  что  они  делали  в   подвале,  делали  почти непроизвольно. Ждали,  пока приговоренные разденутся,  встанут,  механически поднимали  револьверы,  стреляли,  отбегали  назад,  заменяли  расстрелянные обоймы заряженными. Ждали, когда уберут трупы и приведут новых. Только когда осужденные  кричали,  сопротивлялись,  у троих кровь пенилась жгучей злобой. Тогда они  матерились, лезли с кулаками, с рукоятками  револьверов. И тогда, поднимая револьверы к затылкам голых, чувствовали в руках, в груди  холодную дрожь. Это от страха за промах, за ранение. Нужно было убить наповал. И если недобитый визжал,  харкал, плевался кровью, то становилось  душно в подвале, хотелось  уйти  и напиться  до потери  сознания.  Но  не  было  сил.  Кто-то огромный,   властный  заставлял  торопливо  поднимать  руку  и  приканчивать раненого.    
Так стреляли Ванька Мудыня, Семен Худоногов, Наум Непомнящих.     Один Ефим Соломин чувствовал себя свободно и легко. Он знал твердо, что расстреливать белогвардейцев так же необходимо, как  необходимо резать скот. И как не мог он злиться на  корову,  покорно подставляющую ему шею для ножа, так не чувствовал  злобы и по отношению к  приговоренным, повертывавшимся  к нему  открытыми  затылками.  Но не было у него и жалости  к расстреливаемым. Соломин  знал,  что  они  враги  революции.  А революции  он служил  охотно, добросовестно, как хорошему хозяину. Он не стрелял, а работал.
(В конце концов  для нее не  важно,  кто и как стрелял. Ей нужно толькоуничтожить своих врагов.)     После   четвертой  пятерки   Срубов  перестал  различать  лица,  фигуры приговоренных,  слышать  их крики, стоны. Дым от табаку, от револьверов, пар от  крови  и  дыханья--дурнящий  туман.  Мелькали  белые  тела, корчились  в предсмертных  судорогах.  Живые  ползали на коленях, молили.  Срубов молчал, смотрел  и  курил. Оттаскивали  в  сторону  расстрелянных.  Присыпали  кровь землей. Раздевшиеся живые сменяли раздетых мертвых. Пятерка за пятеркой.    
В темном конце подвала чекист ловил  петли, спускавшиеся в люк, надевал их на шеи расстрелянных, кричал сверху:   
- Тащи!     Трупы с мотающимися руками и ногами  поднимались к потолку, исчезали. А в подвал вели и вели живых, от страха испражняющихся себе в белье, от страха потеющих, от  страха плачущих.  И  топали, топали стальные ноги  грузовиков. Глухими вздохами из подземелья во двор...    
Тащили. Тащили.     Подошел комендант.   
- Машина, товарищ Срубов. Завод механический.     Срубов кивнул головой и вспомнил снопоогненный зал двора. Вертится зал, перекидывает  людей из подвала в подвал. А во всем доме огни, машины стучат. Сотни людей заняты круглые сутки. И тут ррр-ах-рр-ррр-ах. С гулким лязгом, с хрустом буравят черепа автоматические сверла.  Брызжут красные непрогорающие опилки. Смазочная  мазь летит  кровяными сгустками мозга. (Бурят или буравят ведь не только землю, когда хотят рыть артезианский колодец или найти нефть. Иногда  ведь  приходится  проходить  целые  толщи  камня,  жилы  руд,  чтобы добуриться  или  добуравиться  до чистой земли, необходимо пройти  стальными сверлами костяные пласты  черепов, кашеобразные  трясины мозгов,  отвести  в сточные трубы и ямы гейзеры крови.)
Кровью парной, потом  едким  человечьим, испражнениями пышет подвал. И туман, туман, дым.  Лампочки с усилием таращат с  потолка  слепнущие огненные глаза.  Холодной  испариной  мокнут стены.  В лихорадке бьется земляной пол. Желто-красный, клейкий, вонючий студень стоит под ногами. Воздух отяжелел от свинца. Трудно дышать. Завод.    
- Ррр-ах-ррр-ррр-ах! Тащили.   
-- А-ах-и-и. В-и-н-и!     -- Имею ценное показание. Прекратите расстрел.     Трах-ах-рр.     Тащили.    
- Ну, раздевайся. Раздевайся. Становись. Повернись.  
- А-а-а-а. О-о-о.     Р-а-ахах.     Тащили.   
-  Да  здравствует  государь  император... Стреляй,  красная  сволочь ... Господи, помилуй. ...Долой коммунистов...  Пощадите... Пострелял и вас, краснорожие...     Ррр-ррр.     Тащили.   
- Невинно погибаю. У-у-у.     -- Брось.     Ррр.     Тащили.     Умоля-я-ю.     Ррр-у-у-ххх.     Тащили.    
Ванька  Мудыня,  Семен  Худоногов,  Наум  Непомнящих мертвенно-бледные, устало  расстегивающие полушубки с рукавами, покрасневшими от крови. Алексей Боже   с  белками   глаз,   воспаленными  кровавым  возбуждением,  с  лицом, забрызганным кровью, с желтыми  зубами в красном оскале губ, в черной копоти усов.  Ефим  Соломин  с  деловитостью, серьезной  и невозмутимой, трущий под курносым  носом,  сбрасывающий с  усов и бороды кровяные запекшиеся сгустки, поправляющий захватанный козырек, оторвавшийся наполовину от зеленой фуражки с  красной  звездой.  (Но  разве  интересно  Ей  это?  Ей необходимо  только заставить  убивать  одних,  приказать умирать  другим. Только. И чекисты,  и Срубов,  и  приговоренные  одинаково  были  ничтожными  пешками,  маленькими винтиками в этом стихийном беге заводского механизма. На этом заводе уголь и пар--Ее гневная сила, хозяйка здесь Она -- жестокая и прекрасная.)
И Срубов, закутанный  в  черный  мех  полушубка,  в  рыжий  мех  шапки,  в  серый  дым незатухающей трубки,  почувствовал Ее дыхание. И  от ощущения  близости  той новой  напряженной  энергии  рванул мускулы,  натянул жилы,  быстрее  погнал кровь.  Для  Нее   и  в  Ее  интересах  Срубов  готов  на  все.  Для  Нее  и убийство- радость. И если нужно будет, то он не колеблясь сам  станет лепить пули  в затылки  приговоренных. Пусть хоть  один чекист попробует  струсить, отступиться,--  он  сейчас же  уложит его  на месте.  Срубов полон радостной решимости.   
Для Нее и ради Нее.    
Но   случались   растопорки.  Молодой   красавец   гвардеец  не   хотел раздеваться. Кривил топкие аристократические губы, иронизировал:      - Я  привык, чтобы меня раздевали холуи. Сам не буду.
Наум  Непомнящих злобно ткнул его в грудь дулом нагана:   -Раздевайся, гад.    
- Дайте холуя.    
Непомнящих и Худоногов схватили упрямого за  ноги, свалили.
Рядом почти без чувств генерал Треухов. Хрипел, задыхался, молил. В горле у него шипело, словно  вода  уходила  в  раскаленный  песок.  Его тоже  пришлось раздевать. Соломин плевался, отвертывался, когда стаскивал штаны с красными лампасами.   
Тьфу! Не продыхнешь. Белье-то како обгадил.    
Гвардеец, раздетый, стал,  сложил руки на  груди  и ни  шагу. Заявил  с гордостью:    
-  Не буду перед всякой  мразью  вертеться.  Стреляй  в грудь русского офицера.   
Отхаркался  и Худоногову  в глаза. Худоногов в  бешенстве сунул в  губы офицеру длинный  ствол  маузера и,  ломая  белую пластинку стиснутых  зубов, выстрелил.  Офицер упал навзничь, беспомощно дернув головой и махнув руками. В судорогах  тело заиграло  мраморными  мускулами  атлета. Срубову  на  одну минуту стало жаль красавца. Однажды  ему было  также  жаль кровного могучего жеребца, бившегося на улице с переломленной ногой. Худоногов  рукавом стирал с лица плевок. Срубов ему строго:    
- Не нервничать.     И властно и раздраженно:    
- Следующую пятерку. Живо. Распустили слюни.   
Из пятерки остались  две  женщины  и  прапорщик  Скачков.  Он  так и не перерезал  себе  горла.  И уже  голый  все держал в руках маленький  осколок стекла.   
Полногрудая вислозадая дама с высокой прической дрожала, не хотела идти к "стенке". Соломин взял ее под руку:    
- Не  бойсь, дорогая моя.  Не бойсь,  красавица моя.  Мы тебе ничо  не сделаем. Вишь, туто-ка друга баба.     Голая женщина уступила одетому мужчине, С дрожью в холеных      ногах, тонких у щиколоток, ступала по теплой липкой слизи пола. Соломин вел ее осторожно с лицом озабоченным.    
Другая--высокая блондинка. Распущенными  волосами прикрылась до  колен. Глаза  у  нее синие.  Брови  густые, темные. Она совсем  детским  голосом  и немного заикаясь:  
- Если бы вы зн-знали, товарищи... жить, жить как хочется...  
  И  синевой глубокой  на всех льет.  Чекисты не поднимают револьверы.  У каждого  глаза-угли. А от сердца к  ногам ноющая, сладкая  истома.  Молчал комендант. Неподвижно стояли пятеро  с закопченными револьверами.  А глаза у всех  неотрывно  на  все. Стало  тихо.  Испарина капала  с потолка.  Об  пол разбивалась с мягким стуком.    
Запах крови, парного мяса будил в Срубове звериное, земляное. Схватить, сжать эту синеглазую.  Когтями, зубами впиться в нее. Захлебнуться в соленом красном угаре... Но  Та, которую любил Срубов, которой сулил, была здесь же. (Хотя, конечно, какое  бы то  ни  было  противопоставление,  сравнение  Ее с синеглазой немыслимо,  абсурдно.) А потому -- решительно два шага вперед. Из кармана  черный  браунинг. И прямо  между  темных  дуг  бровей,  в белый лоб никелированную пулю. Женщина всем телом  осела вниз, вытянулась на полу.  На лбу, на  русых  волосах  змейкой  закрутились  кровавые  кораллы. Срубов  не опускал  руки.  Скачков -  в висок.  Полногрудая рядом без чувств. Над ней нагнулся Соломин и толстой пулей сорвал крышку черепа с пышной прической.    
Браунинг в карман. Отошел  назад. В темном конце  подвала трупы друг на друга лезли  к потолку.  Кровь от  них  в светлый конец ручейками.  Уставший Срубов видел целую  красную  реку.  В дурманящем тумане все покраснело.  Все, кроме трупов. Те белые.
На потолке красные лампы. Чекисты во всем красном. А в руках у них не револьверы - топоры. Трупы не падают--березы белоствольные валятся. Упруги тела берез. Упорно сопротивляется в них жизнь. Рубят их-они гнутся, трещат, долго не падают, а падая, хрустят со стоном. На земле дрожат умирающими сучьями.  Сбрасывают  чекисты белые бревна в красную реку. В реке вяжут в плоты. А сами рубят, рубят. Искры огненные от ударов.     
Окровавленными  зубами  пены  грызет  кирпичные  берега  красная  река. Вереницей плывут белоствольные плоты.  Каждый из пяти бревен. На каждом пять чекистов. С плота на плот перепрыгивает Срубов, распоряжается, командует.  
  А  потом,  когда  ночь,  измученная  красной  бессонницей,  с  красными воспаленными  глазами, задрожала предутренней  дрожью, кровавые  волны  реки зажглись  ослепительным  светом. Красная кровь вспыхнула сверкающей огненной лавой. И не пол трясся  в лихорадке--земля колебалась. Извергаясь,  грохотал вулкан.     Трр-ах-ррр-ух-ррр.   
Размыты,  разрушены стены подвала. Затоплены двор, улицы, город. Жгучая лава  льется и  льется.  На недосягаемую  высоту выброшен  Срубов  огненными волнами.  Слепит глаза светлый,  сияющий  простор. Но нет  в сердце страха и колебаний.  Твердо, с поднятой  головой стоит  Срубов в громе землетрясения, жадно вглядывается В даль. В голове только одна мысль--о Ней. 

  
    II

     Бледной лихорадкой лихорадило луну. И от лихорадки, и от мороза дрожала луна  мелкой дрожью. И  дрожащей, прозрачно искристой дымкой  вокруг  нее ее дыхание.  Над  землей оно сгущалось  облаками  грязноватой  ваты,  на  земле дымилась парным молоком.    
На дворе  в молоке тумана рядами горбились зябко-синие снежные сугробы. В  синем снегу, лохмотьями налипшем на  подоконники, лохмотьями свисавшем  с крыш, посинели промерзшие белые трехэтажные многоглазые стены.     И в  бледной лихорадке  торопливости лица двоих  в разных желтых (ночь, впрочем,  и черных) полушубках, стоящих  на  грузовике, опускающих  в черную глотку подвала  петли  веревок,  ждущих с  согнутыми спинами,  с  вытянутыми вперед руками.    
Подвал издыхает или кашляет:   
- Тащи-т-и-и.     И выдохнутые или  выплюнутые  из дымящейся глотки  мокроты  или  слюной тягучей,  кроваво-сине-желтой, теплой  тянутся  на  веревках  трупы. Как  но мокроте, по  слюне,  ходили по  ним,  топтали  их,  размазывая по грузовику. Потом, когда выше бортов начали горбиться спины трупов, стынущие и синеющие, как горбы сугробов, тогда брезентом, серым, как туман, накрывали грузовик. И стальными  ногами  топал  и  глубоко  увязал  в  синем  снегу,  ломая  спины сгорбившихся сугробов, и  хрусте снежных костей, в лязге железа, в фыркающей одышке  мотора,  в  кроваво-черном  поту нефти  и крови  грузовик  уходил за ворота. Шел серый в сером тумане на кладбище, сотрясая улицы, дома, поднимая с кроватей всезнающих обывателей. К замерзшим стеклам притыкались, плющились заспанные  носы. 
И  в дрожании коленок,  в  дроже кроватей, в  позвякивании посуды и окон заспанные  загноившиеся глаза раскрылись от  страха, заспанные вонючие рты шептали бессильно-злобно, испуганно:   
- Чека... Из Чека... Чека свой товар вывозит...    
И на дворе тоже ногами (только не стальными, а живыми, человечьими, при этом  сильно  уставшими)  ломали  с  хрустом  синие горбы  сугробов Срубов, Соломин, Мудыня, Боже, Непомнящих,  Худоногов,  комендант, двое с лопатами и конвоиры (конвоирам  уже некого было конвоировать). Соломин шел со  Срубовым рядом. Остальные сзади. У  Соломина кровь на правом рукаве шинели, на правой стороне груди, на правой щеке -в лунном  свете, как сажа. Говорил он голосом упавшим, но  бодрым,  говорил, как говорят люди, сделавшие большую, трудную, но важную и полезную работу.    
- Каб того высокого, красивого, в рот-то которого стреляли, да спарить с синеглазой - ладный бы плод дали.    
Срубов посмотрел на него.  Соломин  говорил спокойно, деловито разводил руками.  Срубов подумал: "О ком  это  он?" Но  понял, что о людях.  Усталыми глазами заметил  только,  что у  чекиста на  левой  руке  связка  крестиков, образков, ладанок. Спросил машинально:    
- Зачем тебе их, Ефим? Тот светло улыбнулся.   
-Ребятишкам играть, товарищ  Срубов. Игрушек нонче не купишь. Нету-ка их.   
Срубов вспомнил, что у него  есть  сын  Юрий,  Юрасик, Юхасик. Сзади со смехом матерились. Вспоминали расстрелянных.    
- Поп-то расписался... А генерал-то... Срубов устало зевнул. Обернулся бледный.    
-  Таких  веселых, как  в пенсиях,  завсегда лекше  бить.  А уж которывоют...    
Это Наум Непомнящих. Боже и согласен и нет.    
Говорили с удалью, с лихо поднятыми головами.   
Усталый мозг напрягся с  усилием. Срубов понял, что все  это напускное, показное. Все смертельно устали. Головы задирали потому, что они, свинцовые, не  держались прямо. И матерщина только  чтоб подбодриться. Всплыло в памяти иностранное слово -допинг.    
До кабинета Срубов шел очень долго. В кабинете заперся. Повернул ключ и внимательно посмотрел  на  дверную  ручку -чистая, не испачкана.  Оглядел  у лампы  руки - крот. Сел в кресло и сейчас же  вскочил,  нагнулся к сиденью -тоже  чистое. Крови не было ни на  полушубке, ни на  шапке.  Открыл несгораемый  шкаф. Из-за бумаг вытащил четверть спирта. Налил ровно половину чайного  стакана.  Развел  отварной  водой  из  графина. Болтал  замутненную жидкость перед огнем. Напряженно оглядывался через стекло-красного ничего не было. Жидкость постепенно стала прозрачной. Поднес стакан  ко рту и опять в памяти  -допинг.   
Только  когда  выпил и  прошелся по  кабинету -заметил,  что от двери к столу, от стола к  шкафу и  обратно к двери его следы шли красной пунктирной линией, замыкавшейся в остроугольный треугольник.   
И  сейчас  же  с  письменного  стола  нахально  стала  пялиться  бронза безделушек, стальной  диван брезгливо поднял  тонкие гнутые ножки.  Маркс на стене выпятил белую грудь сорочки. Увидел - разозлился:   
- Белые сорочки,  товарищ Маркс, черт бы вас побрал. Со злобой, с болью схватил четверть, стакан, тяжело подошел к дивану. "Ишь жмется,  аристократ. На  вот тебе". Нарочно  сапоги не  снял. Растянулся и каблуками в ручку.  На пепельно  голубой обивке  грязь, кровь  и  снежная мокрота. Четверть, стакан рядом на пол поставил. А самому .хочется с головой в реку, в море и все, все смыть. Уже лежа еще полстакана  в рот  жгучего, неразведенного.  И в  мозгу, пьянеющем от спирта, от подвального угара, от усталости, от бессонницы почти пьяные, почти бессвязные мысли:     -- Почему, собственно, белая сорочка Маркса?    
Ведь одни из них -поумереннее и полиберальнее -хотели сделать Ей аборт, другие--пореакционнее и порешительнее--кесарево сечение.  И самые  активные, самые черные пытались  убить  и  Ее  и  ребенка. И разве не сделали  так  во Франции, где Ее,  бабу, великую, здоровую, плодовитую, обесплодили, вырядили в  бархат,  в  бриллианты,   в  золото,  обратили  в  ничтожную,  безвольную содержанку.   
Потом, что такое колчаковская  контрреволюция? Это небольшая комната, в которой  мало воздуха и много табачного дыма,  водочного перегара,  вонючего человечьего  пота,  в  которой письменный  стол  весь  в  бумагах -чистых  и исписанных,  в бутылках -пустых и непочатых со спиртом, с водкой, в нагайках  - ременных,  резиновых,  проволочных,   резиново-проволочно-свинцовых,  в револьверах, в бебутах,  в шашках, в гранатах. Нагайки, револьверы, гранаты, винтовки, бебуты  и на стенах  и  на полу, и на  людях, сидящих за  столом и спящих  под  ним и около него.
Во  время  допроса  вся комната пьяная  или с похмелья  набрасывается  на   допрашиваемого  с  ремнями,   с   резинами,  с проволокой, со свинцом, с железом,  с порожними  бутылками, рвет его тело на клочья,  порет  в кровь, ревет  десятками глоток, тычет десятками  пальцев с угрозой на дула винтовок.    
Колчаковская контрразведка--еще другая комната. В той письменный стол в зеленом  сукне  и  бумагах. За  столом капитан  или полковник с  надушенными усами,  всегда  вежливый,  всегда  деликатный--тушит  папиросы о  физиономии допрашиваемых и подписывает смертные приговоры.   
Ну, вот вам и белая  сорочка Маркса, брезгливый диван, чопорная чистота безделушек на столе.     Ну да, да, да, да, да... Да... Да... Да... Но... Но и но...     Сладко  пуле--в лоб зверя. Но червя раздавить?  Когда их  сотни, тысячи хрустят под ногами и кровавый гной брызжет на сапоги, на руки, на лицо.     А  Она не  идея. Она -живой организм. Она--великая беременная баба. Она баба, которая вынашивает своего ребенка, которая должна родить.  
  Да... Да... Да...     Но для воспитанных на римских тогах и православных  рясах Она, конечно,  бесплотная, бесплодная богиня с мертвыми  античными или библейскими  чертами лица  в  античной  или библейской  хламиде.  Иногда  даже  на  революционных знаменах и плакатах Ее так изображают.   
Но для  меня  Она -баба  беременная,  русская  широкозадая,  в  рваной, заплатанной, грязной, вшивой холщовой рубахе. И я люблю Ее  такую, какая Она есть,  подлинную,  живую,  не  выдуманную. Люблю  за то,  что  в  Ее  жилах, огромных,  как реки,  пылающая кровяная  лапа,  что  в  Ее  кишках  здоровое урчание,  как  раскаты грома,  что Ее желудок варит,  как доменная печь, что биение Ее сердца, как подземные удары вулкана,  что  Она думает великую думу матери о  зачатом,  но еще  не  рожденном  ребенке. И  пот  Она трясет  свою рубашку, соскребает с нее и с тела вшей, червей и других паразитов -много их присосалось -в подпалы, в  подвалы. И вот мы должны, и вот я должен, должен, должен их давить, давить, давить. И вот гной из них, гной, гной. И вот опять белая сорочка  Маркса. А с улицы к  окну  липнет ледяная  рожа мороза, ломит раму. И  за окном  термометр,  на  который  раньше  смотрел купец Иннокентий Пшеницын, падает до минус сорока семи Р.    
В кабинете Иннокентия Пшеницына, теперь Срубова, мутный рассвет. Но дом Иннокентия  Пшеницына,  теперь Губчека,  не  знает,  не  замечает рассветов, сумерек,  ночей, дней- стучит машинками, шелестит бумагой, шаркает десятками ног, хлопает дверьми, не ложится, не спит круглые сутки.     И в подвалах No  3, 2, 1,  где у Иннокентия Пшеницына хранились  головы сыру,  головы  сахару,  колбасы,  вино,  консервы, теперь  другое. В No 3  в полутьме  на  полках, заменяющих нары,  головами сыра--головы  арестованных, колбасами --колбасы рук и ног. Как между головами сыра, как между колбасами, осторожно, воровито  шмыгают рыжие жирные крысы с длинными голыми  хвостами. Арестованные забылись чуткой дрожащей дремотой. Чуткой дрожью усов, ноздрей, зорким  блеском  глаз щупают  крысы воздух,  безошибочно определяют уснувших более крепко, грызут у них обувь. У подследственной Неведомской отъели мех с высоких теплых галош.     И крысы же в  подвале No  1, где уже убраны трупы, с визгом, с писком в драку,  лижут,  выгрызают  из земляного пола  человечью  кровь.  И  языки их острые,  маленькие, красные, жадные,  как языки  огня.  И зубы у них острые, маленькие, белые, крепче камня, крепче бетона.     Нет  крыс только в подвале No  2. В  No 2 не расстреливают и  не держат долго арестованных, туда сажают только на несколько часов перед расстрелом.    
И  в сыром тумане мороза,  в  мути  рассвета на белом трехэтажном  доме красными  пятнами  вывеска  --  черным  по  красному  написано:  "Губернская Чрезвычайная  Комиссия".  Ниже  в скобках лаконичнее, понятнее  (Губчека). А раньше   золотом  по   черному:  "Вино.  Гастрономия.  Бакалея.   Иннокентий Пшеницын".     Над домом бархатное, тяжелое, набухшее  кровью красное знамя брызжет по ветру кровавыми брызгами обтрепавшейся бахромы и кистей.    
И, сотрясая улицы, дома и кладбище, везет чекистов с железными лопатами последний  серый  грузовик в  кроваво-черном  поту  крови и нефти. Когда он, входя  в белый  подъезд,  топает тяжелыми стальными ногами,  белый  каменный трехэтажный дом дрожит... 

III

     Ночами белый каменный трехэтажный дом с  красивым  флагом на  крыше,  с красной вывеской на стене, с красными звездами на шапках часовых вглядывался в   город   голодными  блестящими  четырехугольными   глазами   окон,  щерил заледеневшие   зубы   чугунных  решетчатых  ворот,  хватал,  жевал  охапками арестованных, глотал их каменными  глотками подвалов, переваривал в каменном брюхе  и  мокротой,  слюной,  потом,  экскрементами выплевывал,  выхаркивал, выбрасывал  на  улицу.
И к  рассвету усталый, позевывая со скрипом  чугунных зубов и челюстей, высовывал из подворотни красные языки крови.   
Утрами тухли, чернели четырехугольные глаза окон, ярче загоралась кровь флага, вывески, звезды на шапках часовых, ярче кровавые языки из подворотни, лизавшие   тротуар,  дорогу,   ноги  дрожащих  прохожих.  Утрами  белый  дом навязчивей, настойчивей металлическими  щупальцами проводов щупал  по городу дома с пестрыми вывесками советских учреждений.    
-  Говорят  из  Губчека. Немедленно сообщите... Из Губчека. В  течение двадцати четырех часов представьте...  Губчека предлагает срочно, под личную ответственность...   Сегодня  же  до  окончания  занятий   дайте  объяснение Губчека... Губчека требует...   
И  так  всем. И все  дома  с  пестрыми вывесками  советских учреждений, большие  и  маленькие,  каменные  и  деревянные,  растопыривали  черные  уши телефонных  трубок,  слушали  внимательно,  торопливо.  И  делали  так,  как требовала  Чека  --  немедленно,  сейчас/ко,  в  двадцать  четыре  часа,  до окончания занятий.   
А в Губчека -люди, вооруженные винтовками, стояли на каждой площадке, в каждом  коридоре,  у  каждой  двери  и по  дворе, люди в кожаных куртках,  в суконных гимнастерках, френчах, вооруженные револьверами,  сидели за столами с бумагами, бегали с портфелями по комнатам, барышни, ничем  не вооруженные, красивые  и   дурные,   хорошо   и  плохо   одетые,   трещали  на  машинках, уполномоченные, агенты, красноармейцы батальона ВЧК курили,  разговаривали в дыму комендантской,  прислуга из столовой  на  подносе  разносила по отделам жидкий чай в рыжих глиняных стаканах  с  конфетами из ржаной  муки и патоки, посетители  в рваных  шубах (в Чека всегда  ходили в рванье.  У кого не было своего--доставали у знакомых)  робко брали пропуски,  свидетели  нетерпеливо ждали  допроса,   те  и  другие  боялись   из   посетителей,  из  свидетелей превратиться в обвиняемых и арестованных.  
  Утрами в  кабинете на  столе у Срубова  серая  горка  пакетов. Конверты разные -белые,  желтые, из  газетной бумаги,  из  старых  архивных  дел.  На адресах лихой канцелярский почерк с  завитушками, с  росчерком, безграмотные каракули,  нервная  интеллигентская  вязь,  старательно  выведенные  дамские колечки,  ровные  квадратики  шрифта  печатных машинок. Срубов  быстро  рвал конверты.    
- Не мешало бы  Губчека обратить внимание...  Открыто две жены. Подрыв авторитета партии... Доброжелатель.    
- Я, как идейный коммунист, не могу... возмутительное явление: некоторые  посетители говорят  прислуге -барышня,  душечка,  тогда  как теперь  советская власть и  полагается  не иначе, как товарищ, и вы,  как... Необходимо, кому ведать сие надлежит...   
Срубов  набил  трубку.  Удобнее  уселся в кресле.  Пакет  с  надписью - "совершенно секретно", "в собственные руки". Газетная бумага. Разорвал.     "Я нашел вотку в 3-ай роти командер белай Гат..."   
Дальше  на белом листе писчей  бумаги рассуждения о том, что  сделал  в Сибири  Колчак и  что делает советская  власть.  В  самом конце вывод: "...и поетому  ево  (командира  роты)  непрямено  унистожит,  а  он   мешаит  дела обиденения  рабочих  и   хрестьяноф,   запричаит  промеж  крастно   армейциф товарищетская рука пожатию. Врит политрук Паттыкин."    
Срубов морщился, сосал трубку.    
Акварелью  на  слоновой  бумаге  черный  могильный  бугорок,  в бугорок воткнут кол.
Внизу надпись: "Смерть кровопийцам чекистам..."   
Брезгливо поджал губы, бросил в корзину.   
"Товарищ председатель, я  хочу с вами познакомица,  потому  что чекисты очень завлекательныя.  Ходят все в кожаных френчах с бархатными воротниками, на  боку завсегда револьверы. Очень храбрые, а на грудях красные звезды... Я буду вас ожидать..."    
Срубов  захохотал, высыпал  трубку на сукно стола.  Бросил письмо, стал смахивать горящий табак. В дверь  постучали.
Не дожидаясь  разрешения, вошел Алексей  Боже.  Положил большие  красные  руки на  край стола,  неморгающими красными глазами уставился на Срубова. Спросил твердо, спокойно:  
- Севодни будем?    
Срубов понял, но почему-то переспросил:   
- Что?   
- Контрабошить.  
- А что?    
Четырехугольное  плоское  скулистое  лицо  Боже  недовольно  дернулось, шевельнулись черные сросшиеся брови, белки глаз совсем покраснели.    
- Сам" знаете.     Срубив знал. Знал, что старого крестьянина с  весны тянет на пашню, что старый рабочий  скучает  о  заводе,  что старый  чиновник  быстро  чахнет  в отставке,  что  некоторые старые чекисты болезненно томятся,  когда долго не имеют возможности расстреливать или присутствовать при расстрелах. Знал, что профессия кладет  неизгладимый отпечаток на каждого  человека,  вырабатывает особые   профессиональные  (свойственные  только  данной  профессии)   черты характера, до  известной степени обусловливает духовные запросы, наклонности и даже  физические потребности.
А  Боже -  старый чекист,  и в Чека он  был всегда только исполнителем-расстреливателем.    
- Могуты  нет никакой,  товарищ  Срубов.  Втора неделя идет  без дела. Напьюсь, что хотите делайте.    
И  Боже,  четырехугольный,  квадратный, с  толстой шеей  и низким лбом, беспомощно топтался на месте, не сводил со Срубова воспаленных красных глаз.    
У  Срубова мысль о  Ней. Она уничтожает врагов. Но и они Ее ранят. Ведь Ее  кровь, кровь из Ее раны этот Боже. А кровь, вышедшая  из раны, неизбежно чернеет, загнивает, гибнет. Человек, обративший средство в цель, сбивается с Ее дороги, гибнет, разлагается. Ведь она ничтожна,  но и велика только на Ее пути, с Ней. Без Нее, вне Ее она только ничтожна. И нет у Срубова жалости  к Боже, нет сочувствия.   
- Напьешься -  в подвал спущу.    
Без стука в дверь, без разрешения войти, вошел раскачивающейся походкой матроса Ванька Мудыня, стал у стола рядом с Боже.  
- Вызывали. Явился.    
А в глаза не смотрит - обижен.   
- Пьешь, Ванька?    
- Пью.    
- В подвал посажу.    
Щеки  у  Мудыни  вспыхнули, как  от пощечины.  Руки нервно  обдергивали черную матросскую тужурку. В голосе боль обиды.    
-  Несправедливо  эдак,  товарищ Срубов.  Я  с  первого дня  советской власти. А тут с белогвардейцами в одну яму.    
- Не пей.     Срубов холоден,  равнодушен.  Мудыня  часто заморгал,  скривил  толстые губы.   
-  Вот   хоть   сейчас  к  стенке  ставьте -не  могу.  Тысячу  человек расстрелял--ничего, не пил. А как брата укокал, так и пить зачал.  Мерещится он  мне. Я ему -становись, мой Андрюша,  а  он -Ваньша, браток, на колени... Эх... Кажну ночь мерещится...   
Срубову   нехорошо.  Мысли   комками,   лоскутами,  узлами,  обрывками. Путаница. Ничего не  разберешь. Ванька пьет.  Боже пьет, сам пьет. Почему им нельзя? (Ну да, престиж Чека. Они почти открыто. Да. Потом, вообще, имеет ли права Она? И что знает Она? А, Она? И пот взаимоотношения, роль нрава. Хаос. Хаос. Замахал руками.)    
- Идите, плите. Нельзя же только так открыто...    
А когда дверь закрылась, уткнулся в письмо, чтобы не думать, не думать, не думать.   
"Я  человек центральный,  но... тем  более он ответственный работник... Керосин необходим Республике... и выменивать полпуда  картошки на  два фунта керосина для личного удовольствия..."    
И одни за  другим  поплыли заявления  о двух фунтах соли,  фунте хлеба, полфунте  сахару, десяти фунтах  муки,  трех гвоздях,  пары  подошв,  дюжины иголок,  которые  кто-либо  у кого-либо  выменял,  купил (тогда  как  теперь советская  власть  и  разрешается  все  приобретать   только  по  ордерам  с соответствующими  подписями,  за  печатью, с надлежащего разрешения).
А если все это было получено  по ордеру,  то  указывалось на  незаконность  выписки самого ордера, неправильность выдачи.   
Три-четыре  дельных  указания  -  контрразведчик скрывается  под чужой фамилией,  систематически  расхищается  пушнина   со  склада  Губсопнархоза, каратель  пролез  в   партию.  
И  опять   доброжелатели,  зрячие,  видящие, нейтральные, посторонние, независимые. В  шорохе  бумаги -угодливый шепоток. Они  любили  "довести до  сведения кого  следует".  Они подобострастно брали Срубова за  рукав, тащили  его к своей спальне, показывали содержимое ночных горшков  (может  быть,  человек пьяный  был  и,  может  быть, доктора  могут исследовать и установить). Они трясли перед ним  грязное белье свое,  чужое, своих  родных, родственников, знакомых.  Как  мыши, они  проникали  в  чужие погреба, подполья,  кладовки, забирались в помойки., и все время заискивающе улыбались или корчили  рожи  благородных  блюстителей  нравственности  и все кивали головками и спрашивали:     -  А  как,  по-вашему,  это?  А  как  это?  А? Ничего?  Не  попахивает контрреволюцией? А вот посмотрите сюда? А вот здесь подозрительно. Нет? А?   
В конце концов они спокойно  отходили в сторону и равнодушно  заявляли, что это их не касается,  что их нравственный долг только довести до сведения того, кому "ведать сие надлежит".    
Срубов наискось красным карандашом  накладывал резолюции.  Подписывался размашисто двумя буквами А. С. Рвал пакеты. Читал нетерпеливо, быстро, через строчку. На его  имя приходили больше  анонимки, пустячные мелкие  заявления добровольных  осведомителей. Серьезные сведения, донесения секретных агентов - непосредственно в агентурное отделение товарищу Яну Пепелу.   
Срубов не кончил. Надоело. Встал. По кабинету крупными шагами из угла в угол.  Трубка  потухла,  а он грыз ее, тянул. Липкая грязь  раздражала тело. Срубов  передернул плечами. Расстегнул  ворот  гимнастерки.  Нижняя  рубашка совершенно чистая. Вчера только  надел после ванны. Все чистое и сам чистый. Но ощущение грязи не проходило.   
Дорогой  письменный  стол  с  роскошным мраморным  чернильным прибором. Удобные  богатые кресла. Новые обои на стенах. Холодная,  сверкающая чванная чистота. И Срубову неловко в своем кабинете.    
   Подошел  к окну.  По улице шли и  ехали.  Шли суетливые совработники  с портфелями, хозяйки с корзинами, разношерстные люди с мешками  и без мешков. Ехали только люди  с портфелями и люди с  красными  звездами на фуражках, на рукавах. Тащились между тротуарами дорогой с  нагруженными санками советские кони-люди.   
Через всю  эту движущуюся улицу от его кабинета тянулись  сотни  чутких нервов-проводов.  У  него сотни добровольных осведомителей, штат  постоянных секретных  агентов и вместе с каждым из  них он  подглядывает, подслушивает, хитрит.  Он  постоянно  в  курсе  чужих  мыслей,  намерений,  поступков.  Он спускается до интересов спекулянта, бандита, контрреволюционера. И туда, где люди напакостят, наносят грязь, обязан он протянуть свои руки и вычистить. В мозгу но букве вылезло и кривой лестницей вытянулось  иностранное слово (они за последнее  время вязалась  к  нему)
а-с-с-е-н-и-з-а-т-о-р. 
Срубов  даже усмехнулся. Ассенизатор революции. Конечно,  он с людьми дела почти не имел, только   с  отбросами.  Они  ведь  произвели  переоценку  ценностей.  Ценное раньше -теперь стало бесценным, ненужным. Там,  где  работали  честно  живые люди, ему нечего было  делать. Его обязанность  вылавливать в кроваво-мутной реке  революции  самую   дрянь,  сор,  отбросы,  предупреждать  загрязнение, отравление  Ее  чистых подпочвенных  родников. 
И  длинное это  слово  так и осталось в голове.

   lll


Комментировать (13 Комментарии)
Последнее обновление ( 01.02.2016 г. )
Подробнее...
 

3-я часть "Снетков энд компани" (окончание)

Версия для печати Отправить на E-mail
Повести
Автор Аимин Алексей   
03.07.2015 г.
Комментировать (11 Комментарии)

   РАБОЧИЕ БУДНИ С ПРИЛОЖЕНИЕМ
 
Жизнь продолжалась, люди медленно стали осознавать, что государство, то в котором они живут, оказывается не такой уж и гарант их существования. Основная масса населения находилась в полной растерянности. Выставлять государству свои претензии и требования после десятилетий молчаливого повиновения в сознании людей полностью исключалось. Общество начало делиться на тех, кто надеялся на чудо, и тех, кто предпочитал надеяться на себя.
Еще в застойные времена, чтобы отвлечь городское население от ненужных мыслей, стали организовывать мелкие и крупные садоводческие товарищества. Каждому члену-товарищу выделялся участок в шесть соток. А чтобы было совсем не скучно, земли давались болотистые, труднодоступные и „у черта на куличках". Но все недостатки скрашивали названия „Мечта", „Магистраль", „Малиновка" и тому подобное.
Народ с большим энтузиазмом начал строить „дачи" и городить огороды в ущерб основному производству. С огромным усердием он тащил с работы все, что в его личного хозяйстве могло пригодиться.
Как строителя меня особо обескураживало, что под свои времянки садоводы грохали бетонный фундамент, который мог бы выдержать трех и даже четырехэтажное кирпичное строение. Короче, если взять по всей нашей стране, то эти „целинники" закопали в землю не один годовой план по производству цемента. Это я все к тому, как нас вели к светлому будущему и куда что подевалось.
В связи с переходом на рыночную экономику нашему ПМК было разрешено оказывать платные услуги населению. Имея приличный парк техники - самосвалы, автокраны, экскаваторы и бульдозеры, наше предприятие держалось на плаву. От частных заказов в весенне-летний период не было отбоя. Сэкономленные на продуктах и товарах деньги, население пускало на развитие личного подсобного хозяйства. Садоводческие товарищества стали нашими заказчиками.
Однако стали появляться заказы и от частных лиц, половина из которых были люди нужные или свои, которым работы выполнялись за символическую плату или вообще бесплатно. Большинство из нужных людей работало в торговле, в правоохранительных органах и ГАИ, дальше шли главврачи, директора школ и т. д. Но первыми в этом списке по-прежнему оставались руководители города и района.
Позже было выявлено, что самым раздражающим фактором в преддверии развала СССР, были именно привилегии руководства. Среди интеллигенции ходил такой анекдот: встречаются два школьных приятеля, пятнадцать лет не виделись:
- Где работаешь?
- Только между нами - в КГБ.
- А что же вы там делаете?
- Занимаемся недовольными советской властью.
- Ха! А что, есть довольные?
- Есть, но ими занимается отдел по борьбе с расхитителями социалистической собственности.
Все знали, что в одном строительном ПМК была бригада, которую все именовали „бригадой коммунистического труда". Ремонтировали квартиры высокого руководства (коммунистов), - отсюда и название бригады. Потом она стала работать и на нужных людей. Зарплату получали в два, а то и в три раза больше остальных, тех, кто их обрабатывал на объектах народного хозяйства. К началу 90-х принцип: „ты мне - я тебе" стал самым приоритетным.
Вот одному такому нужному человеку из исполкома в очень отдаленной деревне, вдруг понадобился пруд для разведения карпов. Меня отправили на место определить объемы работ и состояние дороги,- ведь еще надо было везти туда тяжелую технику.
Мне от начальства выделили УАЗик и через час мы были на месте. Пруд должен был примыкать к личному участку хозяина, площадью не меньше 16 соток. На нем уже возводился двухэтажный коттедж с несуразными башенками и прочими архитектурными излишествами, внешне напоминающий замок феодала. Но меня слегка шокировало то, что к этому „шедевру" местной архитектуры примыкал порядочный по своим размерам свинарник. Такое соседство взаимоисключающих объектов слегка настораживало в смысле умственных способностей заказчика. Но это было не мое дело.
„Слуга народа" видимо имел очень большие заслуги, раз ему под будущий пруд местный совхоз выделил еще соток двадцать отличной пахотной земли.
 
 
ПРИЛОЖЕНИЕ
 
Я уже почти закончил разметку, когда увидел стоящего рядом с машиной Юру Гвоздева.
- Привет, - сказал он, - и ты туда же...
Я выбрался на дорогу, счищая приставшую к сапогам глину.
- Привет! А ты-то как здесь оказался?
- Так это ж моя вотчина, здесь у меня мой форпост достраивается, - он вновь вернулся к первой незавершенной фразе, - а ты, как я понял, этому хапуге обживаться помогаешь?
- Нам татарам все равно, что малина, что... если есть заказчик и работа - есть и заработок.
- Щас! - Держи карман шире, так он вам и заплатит! Такие сволочи у нас уже при коммунизме живут - каждому по потребностям. Этот битюг, в исполкоме торговлей ведает, а это тебе не хухры-мухры - торгашам из кооперативов разрешение на торговые точки выдавать. Ты ради любопытства поинтересуйся, сколько его подпись стоит.
- Поинтересуюсь. Ты бы мне хоть дом свой показал, а то Василь в гости к тебе собирается, а так как я при нем вроде ординарца, то должен всю подготовку к приему высоких гостей проверить.
Я сам немного удивился, как это у меня про ординарца вырвалось. Получается, что я вроде бы его уже старшим по званию признал, хотя в наших отношениях мы сохраняли полный паритет.
Пройдя по улице, мы свернули в проулок, где среди деревенских домов, стоял небольшой двухэтажный деревянный домик современного вида под блестящей серебристой крышей. Ниже, у ручья уже стояла аккуратная банька. Молодые яблоньки занимали половину участка. Юрий в дом не пригласил - рано еще, а то потом должного эффекта не будет. Зашли во времянку. На видном месте среди фотографий молодого Перьева в тельняшке на самодельном плоту на половине ватмана я прочел:
 
О прославленном скажут: „Спесивая знать..."
О смиренном святом: „Притворяется знать..."
Хорошо бы прожить никому неизвестным,
Хорошо самому никого бы не знать.  (О. Хайям)
 
- Вот писал человек, - сказал Гвоздев, видя мое внимательное осмысление текста, - он мои мысли за 900 лет вперед предвидел.
Юра рассказал о своих планах по строительству, посетовал на отсутствие женских рук, тех самых, которые и приготовят и уберут и приласкают:
- А то ведь в деревне одни бабки остались. Вымирает деревня. Есть одна молодуха, нет-нет да стрельнет глазками, так ее сразу двое пасут - зверем смотрят.
- Так мы тебе Светку командируем.
- Светку это можно, да она и сама обещала приехать, у нее отпуск в августе.
Мой УАЗик уже сигналил, - водитель нервничал. Пообещав, что мы к концу лета нагрянем по грибки да по ягоды, я попрощался, и направился к машине.
- Снеткову привет, и всем нашим, кого увидишь! - крикнул мне вдогонку Гвоздев.
Я обернулся и помахал рукой. Мне было немного жаль этого длинноногого отшельника, сиротливо стоящего у калитки.
Проезжая окраину деревни, я увидел на дереве большое гнездо, которое обживали, только-только прилетевшие аисты.
- А что, - подумал я, - может деревня и не погибнет, возродиться, раз аисты сюда прилетают.
 
ТРУДОВЫЕ ПОДВИГИ
 
Даже постоянная подписка на „Нашу правду" не спасла меня от парторга. В преддверии Ленинского субботника он попытался вовлечь меня в общественную работу по созданию „Боевого листка". Сам он, кроме провозглашения лозунгов и призывов ни к какому делу способен не был. Правда, отмечая социалистические праздники, Митрофаныч крепко и хорошо держал стакан, восславляя партию, которая обеспечила народу хорошую жизнь. Он всегда подразумевал под народом самого себя.
Зная мою грамотность и аккуратность, он уже однажды привлекал меня к общественной работе. Накануне ХХVIII съезда партии просил меня дорисовать палочку на старом плакате „Решения ХХVII съезда КПСС в жизнь!" Плакат был написан еще к двадцать шестому съезду и предыдущую палочку он рисовал сам, так что, мне пришлось рисовать свою и править его предыдущую. Получилось немного лучше, но цвет к потускневшей краске в точности подобрать не удалось. Однако Митрофаныч был и этим доволен.
На сей раз, я увильнул. Но Митрофаныч по-прежнему не отставал от меня.
- Слышь, Алексей, - увязался он за мной в коридоре, - ну ты хоть напиши стишок-воззвание, заряжающий на энтузиазм.
- Нет, не смогу. У меня по части призывов все время какой-то стеб получается. Вам же этого не надо.
- А вдруг получится? - не отставал он.
Надо было срочно от него отвязаться и, подумав несколько секунд, я выдал:
 
Активно на субботнике тружусь,
И свой народ всегда я этим славлю,
А заодно и сам собой горжусь,
Ведь на субботнике обычно не халявлю!
 
Митрофаныч внимательно посмотрел на меня, и я по его взгляду понял, что он обо мне подумал.
Часа через два он вновь перехватил меня в коридоре, и на сей раз, попросил помочь повесить вместо стенда передовиков производства копию известной картины „Ленин на субботнике".  Шагая сзади Митрофановича, я почему-то вспомнил где-то услышанный стишок:
 
Вспоминаю, как давно,
Самокруткою смоля,
Нес я с Лениным бревно
По окрестностям Кремля.
С алым бантом на груди,
Твердой поступью вождя
Ленин топал впереди,
С самокруткой сзади я.
 
Мы подошли к кабинету, который в экспликации здания среди помещений значился ленинской комнатой. Здесь Митрофаныч хранил свои реликвии, в том числе скульптуру Сталина в полный рост, с трубкой в руке. Правда, полный рост у этого гипсового „шедевра" покрашенного темно-зеленой краской составлял примерно метр с кепкой и стоял он за тумбочкой рядом с окном. Как пояснил хозяин кабинета, нашел он ее на чердаке и тайком перенес сюда. До начала перестройки она стояла в уголке прикрытая тряпочкой. Картина же была подарена ему партийным руководством города при переезде из старого здания горкома в новое.
Шедевр местного художника был впечатляющего размера - 1,5 на 2 метра. Вывешивание этой картины было ежегодным ритуалом. Митрофаныч снял с картины, прикрывающие ее от пыли газеты, отступил на шаг и замер:
- Вот это я понимаю реализм! - ностальгически вздохнув, произнес он.
Насчет реализма меня брали сомнения. Уже раньше, когда я видел иллюстрации этого произведения во всевозможных журналах, от „Огонька" до „Охотничьих просторов", я обратил внимание, что бревно, нагруженное на вождя несколько великовато. Здесь же оно выглядело еще более внушительно. Похоже, местный художник особенно вдохновенно работал именно над этой деталью. В отличие от всей картины, бревно смотрелось очень объемно и естественно. Солидность и вес картине придавал и добротный, позолоченный багет.
Не знаю, то ли этот багет был такой тяжелый, то ли бревно так давило, но мы вдвоем на полусогнутых, с трудом спустили картину со второго этажа. С помощью вахтера и подвернувшегося активиста Феди  мы водрузили ее на стену, где специально для нее был забит добротный крюк. Митрофаныч, довольный проведенным мероприятием залюбовался. Федя сплюнул и сказал мне вполголоса:
- Сколько здесь работаю, к каждому субботнику нам это бревно показывают, - Хорошо что в этом году Пасха уже прошла, а то вот в прошлом она с субботником совпала, так вместо того чтобы яйца красить, и пришлось это бревно таскать.
- Ладно-ладно, - успокоил его я, - скоро все это кончится, это мне один очень умный человек говорил, - я поймал себя на мысли, что имею в виду Снеткова.
Когда я уже уходил домой, то увидел рядом с картиной „Боевой листок", где прочитал призыв к коммунистическому празднику:
 
От хлопот никуда нам не деться,
И нельзя нам сейчас лениться,
Чтобы было во что одеться
На субботник всем надо явиться!
 
- Что-то про одежду есть, а про жратву ничего, - подумал я.
Чуть позже я узнал, что еще до нашего управления Митрофаныч работал парторгом на трикотажной фабрике. Видимо этот призыв был тоже из его запасников.
 
 
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ИЛЬИЧА
(начало)
 
После субботника отработанного без обеда до двух, на понедельник я взял отгул. Мне надо было отвезти в ремонт свой телевизор с красочным названием „Радуга". Небесное оптическое явление второго поколения имело приличный вес - шестьдесят килограммов. Я уже договорился с полковником, у которого был ВАЗ первой модели. Снетков тоже предложил мне свою помощь, в тот день он был после смены.
Выезд наметили на одиннадцать, но жигуленок после зимней спячки никак не хотел заводиться. Пока полковник измывался над педалями, продувал свечи и разговаривал с машиной на армейском языке, мы стояли на дороге, метрах в десяти от гаража.
- Вон уже и Вовка с „работы" идет - указал я на самого молодого жителя нашего отшиба.
- Здравствуйте, - поздоровался Вовка и стал заинтересовано поглядывать из-за нас в двери открытого гаража, - А вы это куда собрались ехать?
- В город, но места нет, все телевизор займет, - ответил я, сразу же отшибая возможный хвост.
- А-а-а... - разочарованно протянул он, - а чего, не заводиться?
- Да вот, - сказал Снетков, - специалист у нас сейчас разбирается. Я тебе Вовк говорил, что сейчас главное в жизни?
- Не-а
- Главное в жизни - это быть специалистом! Ты Вовка не ленись, учись, потом получай специальность. Я тебе только один, пример приведу о преимуществе специальности: в начале века тысячи специалистов строили гигантский корабль „Титаник", - слышал о таком? - тот кивнул, - чтобы потом тысячи не специалистов на нем утонули!
Василь был в своем репертуаре, его чуть парадоксальные примеры мне всегда нравились.
- Но чтобы стать хорошим специалистом, - продолжил Снетков, - надо знать математику. Как у тебя сегодня по этой дисциплине?
- А сегодня ее отменили, - довольным голосом сообщил Вовочка, - сегодня у нас был ленинский урок.
- И что же вам рассказывали? - поинтересовался я.
- О том, что Ленин любил детей. Он даже не разрешил детям хоронить его, было очень холодно, и он боялся, что они замерзнут.
- Это вам растрепанная училка так сказала? - спросил Василь.
Вовка кивнул
- Ну вот, - Снетков кивнул на меня, - а некоторые ее защищали. Знаешь Вовк, ты был прав, с ней точно не поумнеешь.
- А я стишок знаю про Ленина, нам Владик Мигалкин рассказал.
- Ну-ка, ну-ка - подбодрил его Василь.
 Призвав народ под знамя красноеОн звал в грядущее прекрасное.Но не пошли народы - лень имИ умер с горя мудрый Ленин.  - Продвинутый у вас Владик.
- Он у нас очкарик - очкарики все продвинутые, - обрадовался такому вниманию Вовка, хотя вряд ли полностью осознал значение этого слова.
Вовка крутился возле нас почти час, пока с урчанием бульдога на дорогу не выехал „лимузин" полковника. Он нам сообщил, что пришлось заменить масло и прикрутить два потерянных винтика.
- Самый опасный дефект машины, - тихо сообщил мне Снетков, - нехватка винтиков у того кто за рулем.
Вовка убедился, что на самом деле места в машине нет, так как заднее сиденье заняли телевизор и я плотно прижатый им к двери.
Воспользовавшись тем, что бежать его пассажирам не было никакой возможности, полковник всю дорогу рассказывал нам об армейских буднях. Он перечислил нам добрый десяток „подвигов", свершенных на службе отечеству.
Подъехали только к двум часам. Вот-вот ремонтное ателье должно было открыться с обеда. Мимо нас, весело разговаривая, прошли симпатичные девушки, взявшись под руки. Девушки, их было четыре, были все как на подбор, стройные, высокие в коротких юбчонках.
- Красиво идут, - глядя на эту демонстрацию ножек, сказал Снетков.
- Могли бы еще красивее, - буркнул полковник, - вон та слева не в ногу идет.
Снетков как-то сдержался, а я прыснул. Полковник удивленно взглянул на меня, потом посмотрел по сторонам, надеясь увидеть что-то смешное, но не увидел. Я быстро успел принять серьезный вид, и указал на двери ателье - они открылись. Мы занесли ящик, оформили заказ и вышли на улицу. Сославшись на кое-какие дела в городе, мы отказались от услуг полковника на обратную дорогу и он уехал. Нас это вполне устроило. Снетков, видимо прочитал мои мысли:
- Чем больше в армии дубов - тем больше армия крепчает!
 
Мы решили прогуляться по городу, тем более, уже совсем потеплело, да и погода располагала.
 
 
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ИЛЬИЧА
(продолжение)
 
Нога за ногу мы пошли по направлению к центру, и всего через пару минут нашим глазам представилась живописная картина. Бронзовый памятник Ленину, установленный еще в самом начале 60-х, стоял в центре городского сквера. Сквер был обрамлен кирпичными пятиэтажками тех же лет постройки и шлакобетонными двухэтажками из пятидесятых. В одной из пятиэтажек, весь первый этаж занимал гастроном, именуемый в народе просто - „восьмеркой" (номер магазина), а во второй центральный универмаг.
Вождь мирового пролетариата стоял на гранитном постаменте в полный рост с поднятой рукой. Он был еще без кепки. Я рассказал Снеткову, что кепка, зажатая в руке, появилась в монументах позже, в семидесятых и внесла некоторое разнообразие в его образ. Говорят, скульпторы за нее так ухватились, что в одном из отлитых памятников кепка оказалась и в руке и на голове. Хотя, может это просто байка.
В почетном карауле стояли юнармейцы, в буденовках. У основания постамента лежали цветы. Вокруг памятник располагалась небольшая толпа, состоявшая из почитателей гения революции. В основном это были пенсионеры и работники администрации. Отчетную численность митингу добавляли снятые с уроков школьники и их преподаватели, которые постоянно считали своих питомцев по головам.
Но все равно собрание верных ленинцев по массовости уступало еще двум группировкам у универмага и гастронома. Участники митинга осуждающе посматривали на гудящие толпы у магазинов.
Оркестр грянул „Интернационал", и верные ленинцы, собрав свое мужество, повернулись к вождю. Но чувствуется, внутри у них все кипело.
-  Первое советское рацпредложение, знаешь? - спросил я у Снеткова.
???
 - Срезать на буденовках верхний кончик, чтоб, когда бойцы пели: „кипит наш разум возмущенный" - пар выходил.
- Ох, и вредный ты Алекс, тебе бы только поиздеваться, - сдерживая смех, заметил Василь, - лучше пойдем, посмотрим за чем народ давится.
В универмаге давали туалетную бумагу по пять рулонов в руки. В гастрономе, тоже нормировано отпускали тусклого вида цыплят по паре на человека.
Василь трезво оценил обстановку:
- Похоже, нигде нам не светит. Пойдем на митинг, там хоть лапшой для ушей отоварят.
Мы подошли и встали чуть поодаль. Пока оркестр еще доигрывал гимн, мы видели, как первый секретарь что-то выговаривал одному из своих подчиненных, а тот беспомощно разводил руками.
Как мы потом узнали по распоряжению первого секретаря, дефициты должны были быть выброшены с утра, и до обеда должны были закончиться. После чего осчастливленный народ присоединился бы к митингу. Но произошла задержка, о которой первого вовремя не проинформировали.
Речь первого секретаря начала навевать скуку уже со второго слова. Присутствующие все знали наизусть, и то, что Владимир Ильич открыл нам невиданные перспективы и то, что мы уже вот-вот подойдем к светлому будущему под названьем коммунизм. Первый говорил с уверенностью и верой, это была его религия, которая давала ему безбедно существовать. Взрослые слушатели показывали, что этому верят. Первого это подбадривало, ну а школьники были не в счет, им еще предстоит осваивать преданность идеалам, если, конечно, они хотят в этой стране чего-нибудь добиться.
- Правду не любит никто, - задумчиво произнес Снетков, - ни те, кто обманывает, ни те, кого обманывают. С первыми все ясно, ну а вторым лучше чувствовать себя обманутыми, чем признать себя идиотами.
Первый все больше распалялся, он начал призывно жестикулировать, призывая дать отпор проискам империалистов вживляющих у нас свои западные, прогнившие принципы. Это меня все больше раздражало:
- Ему бы водочки налить, вообще бы цены не было. Говорят, что есть такая водка в Сибири „Шушенская" называется. Уже после первого стакана начинаешь картавить.
- Ну да, - согласился Снетков, - а после второго - лысеть.
Слово дали тоже первому, но уже по ВЛКСМ. Тот с апломбом начал говорить, о том, что великие дела начатые Ильичом, комсомол продолжит своими громкими делами.
- Все, - резко сказал Снетков, - хватит, пошли отсюда. Громкие дела можно делать и с помощью горохового супа.
 
 
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ИЛЬИЧА
(продолжение)
 
Решили обойти сквер, после чего зайти в пивную, где когда-то произошла наша первая встреча. Проходя мимо универмага, мы видели, с каким трудом, преодолевая напирающую толпу у входа, выбирались на свободу „счастливчики" со связками туалетной бумаги.
К выбравшемуся толстяку, на шее у которого подобием гигантских бус на бечевочке висела гирлянда из десяти рулонов, пристал подошедший от гастронома худощавый мужчина. Он предлагал ему обменять одного цыпленка на пять рулонов. Причем аргумент был логически выверенный:
- Друг, подумай, зачем тебе бумага, если у тебя пожрать нечего? А так сваришь на цыпке нежный супчик, поешь, полежишь, а тут гляди и мягкая бумага в самый раз будет.
- Сейчас жена выберется, - деловито сказал толстяк, - мы этот вопрос обсудим.
Чуть отойдя от толпы, мы почти столкнулись с Добровольским уже отоваренным туалетным дефицитом.
- Ага, - сразу сообразил Снетков, - Славик прямыми путями не ходит, он предпочитает задние проходы. Совестить я тебя не буду, все равно бесполезно ведь ты, мой друг - продукт времени.
Слава заулыбался во весь рот и выдал экспромт в своем репертуаре:
 
Я к худшему готов всегда,
Хотя по мне и незаметно,
Нагрянет если вдруг беда
А я с бумагой туалетной!
 
От него мы узнали, что вся эта ситуация возникла из-за того, что вмешался рабочий контроль, держащий в страхе торговлю. Пока они не пересчитали весь товар и не обсудили норму выдачи, торговля была запрещена. Потому и начали торговать лишь с обеда.
- Вот и я из-за них три часа здесь проторчал, а меня давно уже стол накрытый ждет, - с этими словами он сунул нам по рулону бумаги и быстро исчез с нашего горизонта.
Мы посмотрели друг на друга. Счастья от внезапного получения дефицита мы не испытали, более того, с рулонами в руках мы смотрелись по-дурацки. Куда бы их деть? Выбросить жалко - вон, как народ за ними давиться.
Когда мы проходили мимо гастронома, там тоже предлагался бартер, с той же аргументацией, но в обратном порядке. Василь посмотрел на толкающийся раздраженный народ, на мою грустную физиономию и решил меня подбодрить:
- Все пройдет, и люди лет через десять-пятнадцать забудут об этом кошмаре и унижении, будь уверен.
- Да я что, я ничего, но знаешь, создается впечатление, что народ у нас только этим и занимается, что... - докончил за меня Снетков:
- Мы уже давно этим занимаемся, - обделались по уши, а чтоб хоть чуть-чуть в своих глазах приличней выглядеть, стараемся обтереться. А всю эту грязь выпаривать надо, особенно из мозгов.
Из-за угла выскочил запыхавшийся мужичок, столкнулся с нами и слету задал вопрос:
- А вы где туалетную бумагу покупали?
- Нигде - мрачно ответил Василь - мы ее из химчистки несем.
 
 
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ИЛЬИЧА
(окончание)
 
Мы уже приблизились к последнему повороту, после которого дорога привела бы нас к пивной, где Снетков собирался каждый рулон обменять на кружку пива. Но тут нас догнал возбужденный и радостный Степа Пчелкин.
- Привет мужики!
В руке у него была авоська, в которой болтались две заморенные птичьи тушки.
- Ого! - сказал Снетков, - смотри-ка, наш Степа синюю птицу поймал, даже две.
- Ладно-ладно, - начал оправдываться Пчелкин, - первый раз в жизни воспользовался служебным положением, а вы... да если хотите знать, я здесь с самого открытия магазина порядок наводил. Сосчитали, норму определили, чтоб народу поровну, только лишь час назад торговать начали. До митинга никак не успели.
- Да-а, здорово вы этим ленинцам подна... вот за это хвалю! И скажу честно, вы, как контролеры и по две пайки за это могли с чистой совестью взять. - похвалил Степу Снетков.
- Кстати, - вмешался я, - про этих цыпок я уже слышал пару месяцев назад. Это те самые, что по одному яйцу в месяц выдавали. Видать не справились с плановыми показателями, не оправдали возложенных надежд и вот вам итог.
Пчелкин эту историю не знал и, взглянув на меня с некоторым недоумением, спросил:
- Мужики, а вы куда?
- Куда-куда, - Снетков выдумывать не стал, - куда все мужики ходят, - пиво пить.
- А я?
- А тебе Степа надо срочно домой, а то если за нами увяжешься, твои синие птахи все позеленеют. Так что, быстренько на кухню и к плите, - твое здоровье для нашего народа бесценно.
Он взял из моей руки бумагу, и вместе со своей, сунул ему в авоську:
- Вот - теперь у тебя полный набор.
Пчелкин, обиделся и пошел к дому. Мне стало жалко его, изрядно похудевшего, уставшего от наведения порядка в торговле города и района. Я сказал об этом Василю.
- Ты знаешь, кто был первым сторонником всеобщего равенства? - Прокруст. Пока он не откажется от этой „справедливой" идеи, я с ним пиво пить не буду. А потом Степан оказался лишь наполовину умным.
- Как это? - удивился я
- Наполовину умный это тот, кто знает, что живет плохо, но не знает, как сделать, чтобы жить хорошо. Вот Пчелкин один из таких.
 
Мы подошли к пивной, но пиво, уже кончилось - им видимо начали торговать с утра. Снетков посетовал на нехватку рабочих контролеров, которые могли бы путем перелива перемерить его объем и узаконить норму отпуска в одни руки, неважно кто при этом кто их хозяин - лицо, морда или физиономия.
Но как пел наш Володя: „Уж если я чего хочу, то выпью обязательно!", и мы направились дворами мимо котельной к вокзалу, там, в кооперативных ларьках, пиво не кончается. Прямо в узком закутке мы столкнулись с мужичком пенсионного возраста, которого Снетков горячо поприветствовал:
- Здорово, Мирон, что места боевой славы обходишь?
- Вот, ребят навестил, - ответил тот, - теперь пойду в церковь зайду свечку поставлю. Я Василь, знаешь к какому выводу пришел? Наши души пользуются все возрастающим спросом, и цена на них постоянно растет.
Не дождавшись какого-нибудь ответа, он направился в сторону собора.
- Сильно верующий? - спросил я
- Хороший мужик, - а история с ним произошла не очень хорошая, я тебе после как-нибудь расскажу. А то, что он в церковь пошел, так это неплохо, там люди все больше с чистыми помыслами собираются, а с грязными - там, на площади кучкуются.
Историю Мирона, я узнал от него самого года через два, но это уже отдельный рассказ.
В привокзальном буфете мы выпили по две бутылки на брата по „кусачей цене", пожелав вечно живому, чтобы его кто-нибудь случайно не разбудил.
 
 
НАВСТРЕЧУ ВЫБОРАМ
 
Страна ожидала перемен к лучшему, причем уже не один год. К власти рвались демократы, либералы и прочие борцы за процветание страны и благосостояние народа. Коммунисты еще не верили, что их время вышло. Государство распадалось. После событий в Литве последовали волнения в Тбилиси, где погибло 16 человек, в связи с военными действиями в Нагорном Карабахе, было введено чрезвычайное положение в Баку. При заметно ослабевающем влиянии центра, все чаще возникали разговоры об отделении республик, а то и их присоединению к другим государствам, например, Молдавии к Румынии. На этом фоне возник территориальный вопрос и по Приднестровью, где проживали в основном русские.
К апрелю-маю, всем стало ясно, что от дальнейшего пребывания в составе СССР отказались: Прибалтика, Закавказье, Молдавия. Горбачев пытался сохранить Союз, хотя бы в урезанном виде. Готовился союзный договор в формате 9 + 1, или 1 + 9. При таком раскладе в каждой суверенной республике появлялся свой президент, и каждая обретала международный статус. Тем более у всех республик, кроме России президенты уже были. В стране спешно готовили запоздавший референдум, вторым вопросом которого, после не совсем ясного - „За сохранение ли вы СССР в прежних границах?",  был вопрос - нужен ли России президент? Референдум был проведен в апреле, где на оба вопроса был получен одинаковый ответ - „Да". И там и там за это проголосовали более семидесяти процентов голосующих.
Коммунисты были категорически против второго „Да", предвидя поражение своего кандидата - бывшего премьер министра страны Рыжкова, ушедшего с поста с формулировкой - по болезни.
- Нам болезных не надо, - говорили мужики, - у нас их уже полно было.
Действительно, в памяти людей еще четко стояла череда больных и сверх возрастных не дееспособных генеральных секретарей. Хотя и ностальгические настроения, с воспоминанием о твердой руке, дешевой и доступной колбасе и водке, витали в воздухе.
Чтобы заглушить у людей протестные настроения, а кроме того перебить чувство тоски о высококалорийных и большеградусных продуктах, его стали постоянно отвлекать зрелищами. Лихой кавалерист Александр Невзоров заскакивал туда, где до сих пор не ступала нога журналиста и заныривал на самое дно. Его программа „600 секунд" как бы говорила: есть у нас места, где люди живут хуже, чем рядовой обыватель, где творятся ужасы и безобразия почище того, что нам показывали раньше в прогнившем „буржуазном раю".
Продвинутые молодые журналисты из программы „Взгляд", стали перенимать игровые программы, заимствуя их из зарубежного телевидения. Самой популярной программой сразу же стало „Поле чудес". Поначалу название ассоциировалась с полем чудес в стране дураков из сказки „Золотой ключик", тоже в свое время позаимствованной. Но старая сказка быстро забылась, появилась новая, сдобренная сказочными по тем временам выигрышами счастливчиков, четко определяемых сначала каждый вторник, а потом каждую пятницу.
Снетков на все эти вещи смотрел философски:
- Каждый человек имеет право быть дураком, и ущемление в этих правах, не что иное, как покушение на свободу личности. Кстати, „Поле чудес" и ей подобные - передачи тестовые. Когда они исчезнут с центрального телевидения, только тогда мы можем твердо сказать, что наше общество начало излечиваться от тупости любви к халяве.
 
 
ПРЕДВЫБОРНЫЕ ДЕБАТЫ
 
Различным проискам демократов, коммунисты пытались противопоставить железную дисциплину в проведении партийных мероприятий. Но эта дисциплина сыграла с ними злую шутку. Критиковать генерального секретаря было нельзя. Это все дальше и дальше уводило коммунистов в мир грез о социализме с рыночным, но все же человеческим лицом.
Выборы приближались, и народ дебатировал по кандидатам, особенно жарко в поселковой пивной. Гладиатор притащил газету, и процитировал оттуда кандидата на пост президента России В.В. Жириновского: „У меня водка будет продаваться круглосуточно, везде, на каждом углу. На каждом углу старушки станут торговать пирожками, а КГБ и милиция, защищать их от рэкетиров. Месяц-два неразберихи, пусть даже где-то, кто-то отравиться...".
- Ну-ка, ну-ка, - протянул я руку к газете
- Вот, - Гладиатор сунул мне под нос, - черным по белому! Вчера племянник привез.
Я посмотрел - газета „Вечерняя Москва" от 30.05. 1991 года, - свеженькая.
- Ну а как в Москве-то, племянник не говорил?
- Народ волнуется, но все будут голосовать за Ельцина. Он там от персональной машины отказался на работу на трамвае ездит с народом. Но я, все же за этого, - и он ткнул пальцем в газету, - пусть Вульфович, но это точно наш человек!
Горыныч, как  человек более рассудительный и степенный был с ним не согласен:
- Нет, - этот слишком шустрый и отчество подозрительное, а Ельцина по этой, как его... - видимо искал синоним слову морда.
- По физиономии, - подсказал я, чтобы не изменять начало фразы.
Горынычу этот синоним не понравился и он перестроился.
- Это, как его, - по лицу видно - мужик наш и стакан для него как наперсток. Богатырь!
Даже Нюрка вставила свое веское слово за Бокатина, который был смазлив и очень понравился внешне. Только Чекуха не имел своего мнения. Он сновал между сторонниками то одного, то другого со всеми соглашался и кивал. Он никак не хотел терять своих мелких спонсоров из-за какой-то политики.
Как-то, дня через три после пивных дебатов, мы со Снетковым ремонтировали конек моего дома. Дом стоял на бугре, и сверху нам было видно всю округу. Вдруг со стороны поселка, мы увидели фигуру бегущего человека, размахивающего руками, в одной было что-то белое.
- Жаль, бинокля нет, - сказал я, - видимо у кого-то пожар.
- Да нет, - это кто-то уже сдается, - возразил Василь, - видишь в руке белая тряпка.
Но бинокля нам не понадобилось, фигура быстро приближалась, и мы узнали в ней бегущего к нам полковника. В руке у него была не тряпка, а газета.
-       Мужики! - кричал он нам на ходу, - Мужики! Спускайтесь скорее!
- Может война? - спросил я.
- Да нет, пожалуй, тут что-то серьезнее, - и Снетков начал спускаться вниз.
Грудь у полковника ходила ходуном, глаза неестественно вращались, а в руках у него была газета.
- Мужики! - еще не отдышавшись, начал полковник, - Гомики идут!
- Подожди, - остановил его Снетков, - давай все по порядку.
- Вот, - полковник ткнул пальцем в передовицу „Нашей правды", - не верите, читайте сами.
Из сообщения ТАСС, мы узнали, что на пост президента России ассоциация сексуальных меньшинств выдвинула своего лидера сорокалетнего гомосексуалиста Романа Калинина. Основной пункт его программы: распродать республику иностранным монополиям.
- Нет, вы прочитайте, почитайте вслух!
Я прочитал:
- „Чем прозябать в нищете и бесправии, лучше пригласить на княжение какого-нибудь Рюриковича из Скандинавии, да поставить на каждом предприятии по немцу-управляющему, что сумеют навести порядок в нашей экономике".
- Нет, вы слышали! - все больше закипал полковник, - немчуру запустить. Они уже к нам приходили порядок наводить, - мы их вышвырнули, а теперь с распростертыми объятьями?! - Накось-выкуси! Нет, ты давай дальше читай, а то я своим глазам не поверил.
Я продолжил:
"...Кроме того, в программе претендента имеются следующие пункты:
- запрет на профессию коммунистам,
- открытие государственных границ,
- роспуск вооруженных сил,
- продажа оружия народу и Садаму Хусейну.
Полковник после каждого пункта все сильней скрипел своими крепкими зубами:
- Это ж под кого он копает? - Под меня? - Меня! Замполита! Коммуниста!
Я продолжал зачитывать уже более спокойные пункты: снизить цены на водку до ностальгической суммы 3 рубля 62 копейки или даже 2 рубля 10 копеек. Кроме этого, он собирается распустить парламент и проверить, не связан ли Б.Н. Ельцин с комитетом госбезопасности.
- Нет, все! Все ребята! Надо вооружаться. Если такая вражина голубая к власти рвется, - надо генерала Макашова, только Макашова!
Мы с серьезнейшим видом согласно кивнули, и он, почувствовав, что полностью убедил нас проголосовать за своего кандидата побежал через овраг. Там мои соседи пенсионеры копались в огороде, где он и продолжил свою агитацию, размахивая руками и рисуя перед бедными стариками страшные картины.
- Легко отделались, - сказал я,- хорошо прямо на крыше в силы самообороны застраивать нас не стал.
- Да ты не смейся, - Снетков был серьезен, - не пройдет и года, все на броневики полезут, как когда-то в семнадцатом. Надо уезжать отсюда, от этой политической толкотни. Все одно, пока мира в душах людских не будет, - хорошего не жди. Слышал, в Российской глубинке монастырь взялись восстанавливать, зовут желающих. Я вот на твоей крыше потренируюсь, глядишь, и сойду за мастерового, топор и пилу я с детства освоил. Ты как к Богу относишься?
Я замялся, больно уж крутой переход получился на эту тему, после такой красно-голубой политики.
- Ну... допускаю, что есть что-то, но чтобы любить там, или бояться...
- Не обязательно Бога бояться. Можно жить праведно и по разумению, - сказал Снетков и решительно полез на крышу, как бы подводя итог политическим и религиозным дебатам.
 
 
ЛЕТО, ОНО И ЕСТЬ ЛЕТО
 
Июнь подходил к концу. Лето радовало теплом и хорошей погодой. Летом оно как-то жить приятней. Нет, конечно, зима нужна, хотя бы для того, чтобы ощутить все летние прелести. Мое общение со Снетковым стало постоянным, но все же Василь оставался загадочной личностью. Жизненными планами он не делился, скрывал и свои творческие задумки, а то, что они у него были, я ничуть не сомневался.
Сразу после выборов, на которых победил Ельцин, Снетков отдал мне деньги занятые на дрова. Тратить их было некуда, и я вновь решил положить деньги на сберегательную книжку, хотя Снетков меня отговаривал. Впоследствии, оказалось, что я попал в число лохов веривших государству, гарантирующему сохранность и неприкосновенность. Действительно вклады оказались в неприкосновенности, правда, превратились в фикцию.
Единственным, положительным моментом этой финансовой операции, была новая встреча с симпатичной кассиршей. Народу было мало и мы, смогли немного поболтать. Звали ее Наташа, и как я понял, она была совершенно свободна. Но моя природная нерешительность опять привела к тому, что наше знакомство и приятное общение остались без последствий. Снетков меня выслушал и покачал головой:
- Эх, Алекс, Алекс, - ты хоть бы брал пример со своего Шмона. Он у тебя долго не церемонится - вон, какую кралю отхватил чернявенькую.
Шмон действительно притащил в дом какую-то симпатичную кошечку. Я по своей доброте, не обратил на это внимание, тем более спали они в сарае, в обнимку, а пескари и окуньки, что приносил Вовка, полностью решали проблему питания наших молодоженов.
- Ничего, - ответил я, - еще не опоздаю.
- Если что-то делать с опозданием, но точно с таким результатом как никогда, то действительно, опоздание уже роли не играет.
Снетков порой говорил витиевато, но при этом  веско и со знанием дела. Мне приходилось порой тщательно анализировать его слова, чтоб не упустить заложенного смысла. Я и сейчас задумался, а потом промямлил:
- Не знаю...
- Все знают только дураки! Вот только знания у них какие-то сомнительные... Ладно, зайду я в эту сберкассу, присмотрюсь, тогда и примем решение, - твердо заключил он.
В прихожей послышались чьи-то шаги, и в доме появился запыхавшийся Вовка. Волосы у него были всклокочены, рука поцарапана.
- Вовка, ну вот, у тебя опять шишка на лбу, -констатировал Снетков
- Это меня Федька, за то, что я его дураком обозвал.
- Сколько тебе можно вдалбливать, - надо быть культурным и вежливым. Мой прадед, знаешь, как говорил? - вежливых людей и бьют нехотя и посылают вежливей.
- А можно вопрос? - и не дожидаясь ответа Вовка его задал: - А что такое дилемма?
- Ну, это не так сложно. Я тебе сейчас поясню: встречаются двое, один другому:
-  Чего-то голова чешется...
А тот ему отвечает:
- Одно из двух: или новые волосы лезут, или старые выпадают. Выбирай одно из двух, это и есть дилемма.
Вовка опять призадумался, но, похоже, соображать он стал быстрее:
- Я понял, спасибо, - это он крикнул нам, уже убегая, видно там, на улице его ждали соратники ждущие разъяснения незнакомого им слова.
Мы вышли во двор. Хотя время было вечернее, но солнце стояло высоко. Белые ночи были в самом разгаре. От калитки метрах в пяти начинался склон оврага. Половина травостоя его была скошена, и запах свежего сена дурманил. Он вызывал детские воспоминания, в которых было все, и купание в теплой реке, и игра в лапту, и бабушкины лепешки с парным молоком.
- Ну, пока, мне уже пора на смену, - сказал Снетков, прервав мое пребывание в прошлом.
- Пока, - я пожал ему руку, стараясь не прервать этого накатившегося на меня ощущения детства. Оттуда очень не хотелось возвращаться, там не было тех забот, что окружали нас сейчас, и казалось, что именно там, в прошлом, и была та правильная жизнь и то самое счастливое общество.
 
 

ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ

 
В середине августа, в пятницу, я попрощался с коллегами,  предвкушая предстоящий отпуск. Уже в понедельник нами была намечена поездка к Гвоздеву - на рыбалку и по грибы. Направляясь к вокзалу, я увидел, что небо на западе внезапно потемнело. Надвигалась гроза.
Я подошел к платформе, когда небо было уже разделено на две равные половины, - светлую, где все еще сияло солнце и темную - иссиня-черную. Не проехав и пяти минут, электропоезд, будто бы нырнул в поток воды. Ливень, невиданной силы обрушился на окраины, которые мы в этот момент проезжали. Через десять минут мы вынырнули из этого потока, насквозь пронизанного молниями, сопровождаемых канонадой разрядов, уже на окраине поселка.
Я вышел на платформу, вымытую до блеска. Вновь, как ни в чем не бывало светило солнце, и о пронесшемся катаклизме напоминали лишь бурные мутноватые потоки, несущиеся со стороны поселка.
- Горит! Горит! - услышал я чей-то крик и увидел бегущего со стороны ДК местного дурковатого паренька. Прозвище у него было Глашатай, за его зычный голос совсем не соответствующий его внешним данным.
- Что горит? Что горит? - встревожено вопрошали приехавшие. Не у одного поди екнуло сердце, ведь многие люди еще жили в деревянных домах.
- В пивнуху молния попала! - крикнул паренек и, развернувшись, бросился в обратную сторону.
Многие мужики, решили проверить необычную новость которая могла серьезно порушить устоявшийся порядок жизни. Я, подчиняясь больше инстинкту толпы и жажде зрелищ, последовал за ними.
Это было невероятно, - наш пивной павильон, находящийся в окружении значительно более высоких зданий, в десяти метрах от которого, стояла сорокаметровая сосна, - горел синим пламенем. Тушить его было бесполезно. Самым удивительным было то, что никого из посетителей не убило и лишь слегка контузило.
Самой контуженной оказалась Нюрка. Она громко рыдала с каким-то надрывом, вытирая руки о грязный фартук, причитая:
- Там деньги, выручка, - там деньги...
Еще два контуженных, один из которых был Гладиатор, уже могли что-то рассказать.
- Она как ..., - Гладиатор применил единственное, по его мнению, соответствующему такому случаю слово. Не менее эффектно он показал перед своим носом рукой, как летчики показывают вход в пике. Потом оглядел свою внимательную аудиторию и не менее эффектно дополнил картину, уже непонятным жестом:
- Нюрка как пробка вылетела!
Действительно, как потом оказалось, Нюрка, как только началась гроза решила прикрыть дверь, и тут же была выкинута наружу метров на пять. Это при ее-то весе...
Третий потерпевший, замухрыстый мужичок, сказал, что в первый момент он видел, как голубые огоньки, словно паутиной опутали баки с пивом, а потом вдруг белая вспышка и он больше ничего не помнит.
Появился Снетков. Я заметил, что как только он появляется, все сразу же становится спокойнее.. Первым делом он взялся успокоить Нюрку. Он слегка ее обнял и безо всякой иронии заявил:
- Нюра, солнце мое! У меня с тобой, ну в точь-точь как у тебя с молнией, - чем ближе к неведомому, тем больше дух захватывает!
Нюра попыталась улыбнуться и вытерла слезы. Мы отвели ее в ДК, откуда она позвонила в свой трест столовых. Когда вышли на крыльцо, там стояла заведующая библиотекой, в накинутом на плечи пуховом платке. Антонина Павловна скрестив руки, печально смотрела на догорающий павильон и тихо произнесла:
- Я, конечно, просила, чтоб его отсюда убрали, а мысленно даже и к Богу обращалась, но не так же...
- Вы здесь не причем, - успокоил ее Снетков, - просто время подошло, - время перемен.
Народ расходился. Приехали пожарники, посмотрели, составили акт, определив причину пожара, как природное явление. Рядом с дымящимся пожарищем осталось стоять всего несколько мужиков, негромко обсуждавших ситуацию. У сиротливо стоящих двух цилиндрических баков, лопнули водомерные стёкла, пиво все вытекло, но со дна баков еще испарялись его остатки. Вокруг стоял неестественный пивной дух с примесью гари.
Проходившая мимо кучки мужиков скособоченная бабка, с нескрываемым злорадством прошепелявила:
- Так вам и надо ироды, Бог шельму метит и испепеляет своим мечом огненным!
Потом на ходу перекрестилась, и пробурчала под нос:
 - Прости мя Господи!
- Шагай, шагай, коряга старая, - напутствовал ее кто-то из мужиков пожилого возраста, - забыла как сама, после войны в вокзальном буфете пивом торговала, недоливала да обсчитывала? - А мы помним.
Бабка засеменила дальше по направлению к церкви, видимо замаливать прошлые грехи.
Мы посочувствовали пивной братии. Особенно жалко было Чекуху, на глазах у него были натуральные слезы.
- Это знак! Это недобрый знак, - что-то будет, что-то будет! - сокрушался Гладиатор. Он оглядел присутствующих:
- Куда же Пашка Ветрогон задевался? Надо бы свое чудесное спасение отметить - Займешь? - он обратился к Снеткову. Тот кивнул.

 

 

ПУТЧ

 
Слова Гладиатора, как и намек Снеткова на перемены оказались пророческими. В воскресенье, уже засыпая, я услышал неясный гул, доносящийся со стороны шоссе, километрах в трех от поселка.
На следующий день в половине одиннадцатого заявился Снетков, кивнул мне, сразу же пошел к телевизору и включил его.
- Что-нибудь случилось? - спросил я.
- Ночью разве не слышал? - и, не дожидаясь моего ответа, отрезал, - Так теперь увидишь!
Телевизор зазвучал музыкой Чайковского, а через минуту по сцене Большого театра засеменили ногами маленькие лебеди.
- Все, - сказал Снетков, - теперь только в двенадцать объявят.
- Так ты хоть объясни, что произошло?
- Глашатай тут с утра радостный приходил, рассказал как он ночью, услышал гул на шоссе, побежал туда, а там танки и бронетехника часа два в сторону нашего мегаполиса шли. А он, понимаешь, им все рукой махал. Ему один танкист шоколадку кинул, Про эту неожиданную удачу всем и рассказывает.
- Ну и что?
- Ну и то! В десять часов объявили, что введено чрезвычайное положение. Президент у нас исполнять свои обязанности уже не может - захворал, и теперь власть перешла к их комитету ГКЧП. Смотреть противно на эти рожи!
Я видел как Василь сел на табуретку, подперев руками голову, и задумался, он был явно расстроен. С расспросами я к нему больше не приставал, а прошел на кухню и поставил чайник. Вернувшись, я увидел, что лицо у него посветлело, и он как бы подбадривая и себя и меня, продолжил:
- Ничего у них Алекс не получится, - ни-че-го! Не тот уже народ, - не тот! Его уже назад в прошлое не загонишь, - помяни мое слово!
- Я тебе Василь, верю, - слегка театрально поддержал я, - Но пасаран! - Они не пройдут!
- Ты кончай здесь паясничать. Свое время упустил, спал здесь как сурок, теперь другим за тебя придется отдуваться.

- Ну да, как же, надо было бежать под танки ложиться. А может они на ученья шли? Ты об этом не подумал? А я подумал, - хотя если честно, ничего я не думал.

Однако Снетков не унимался:

- Я-то ладно, я-то при деле - народное хозяйство и днем и ночью стерегу, а тебе как отпускнику - прямая дорога на баррикады - демократию защищать.
Решили подождать новостей, попили чаю под музыку „Лебединого озера". Разговор особо не клеился, каждый думал о том, что еще нам подкинет жизнь в этом переходном периоде. Мы хоть никогда в своих разговорах сильно в политику не углублялись, но знали, что оба мы за перемены и само собой за перемены к лучшему.
Из очередного экстренного выпуска новостей, который запустили раньше, чем мы ожидали, узнали совсем немного. Показали кусочек пресс конференции нового руководящего образования. В него входили: вице-президент Янаев, председатель КГБ Крючков, министр обороны Язов министр внутренних дел Пуго. Дальше шли менее заметные фигуры. Действительно, смотреть на эти угрюмые и насупленные лица, пенсионного возраста было не очень приятно. Казалось, что все они сами напуганы. Видимо и впрямь побаивались неуправляемости сегодняшнего народа. После этого вновь стали показывать достижения в области балета. Снетков выключил телевизор:
- Ну что скажешь Алекс?

- Думаю, сейчас полковник весь из себя подвалит, и пузырь нам на радостях поставит. Он же захочет посмотреть на наши кислые рожи.

- А мы ему такого удовольствия доставлять не будем, - твердо сказал Снетков, - Выпить? - это пожалуйста. За победу? - с удовольствием. Только он будет пить за свою, а мы за нашу. А завтра рванем к Перьеву дня на три, чтоб эти довольные морды не видеть, глядишь все и образуется.
На том мы и порешили. И только мы обсудили, что надо с собой прихватить, в смысле кормежки и обмундирования, как на пороге возник полковник с аккуратным свертком в руках. В его сияющих глазах, кроме всякой белиберды из партийных лозунгов и выдержек из устава сухопутных войск, можно было заглавными буквами прочесть - „Наши пришли!"
- Тебя уже надо в провидцы записывать, - сказал мне Снетков.
- твой опыт перенимаю, с кем поведешься...
- Знаю, знаю, с тем и наберешься - тащи стаканы.
 

 

 
В ДОРОГУ
 
На следующий день поутру мы отправились в путь. Нашим конечным пунктом была деревня с древним названием Квашно.
По поводу такого экстравагантного названия населенного пункта мы уже не раз дискутировали.
- Место, видимо, хорошее, сытное. Если там люди что-то квасят, значит - есть из чего, - предположил Василь. Я разил тему:
- Если ваше имя Вася - значит, нам пора заквасить.
Снетков посмотрел на меня:
- Ты это серьезно? - и, улыбнувшись, напомнил, - ты это, как его, не забудь у Маньки гостинчик забрать, я ей заказал. Кстати, а про Маню что скажешь?
Я чуть подумал:
- Там где водятся Маришки, есть и сплетни и интрижки.
- Это как-то по-детски...
Я чуть поднапрягся:
- Если долго-долго Машку, то появятся двойняшки.
- Вот, это в точку. Надо быть поосторожней.
Такие упражнения в нашем общении были нормой, особенно после того как Снетков однажды ознакомил меня с набросками по поводу личных имен:
- Как заявишь, что ты Юра - враз слетаются все дуры!
Я засмеялся.
- Надо будет Гвоздев предупредить, чтобы поосторожнее представлялся.
- Поздно, к тому же концовку ты не дослушал: А у Юры на все лето есть одна - зовется Света.
Я залепил про Жанку, что мол, чья-то содержанка, но Василь меня остановил, - хватит тренькать. Такие разговоры обычно называется балагурством. Но это когда говорят о людях уважительно, а если неуважительно - то балабольством. В любом случае балалайка родом оттуда же, потому, что тренькает.
 Но все это ушло в прошлое и мы по пути к платформе молчали. Настроение было, как бы это сказать помягче... хреноватым. На душе противно, а внутри после вчерашнего визита полковника, муторно. Полковник пачкал нам мозги больше часа. Сразу же бурно начал обсуждать события, предложил нам вступить в силы самообороны поселка, которые он собирался возглавить.
Народ в электричке был возбужденным, но разговоры велись негромкие, как будто с опаской. Следующим пунктом нашего похода был рынок.
Торговцев было меньше обычного. Шум создавал бодрый мужичок, который со ступенек крытого павильона призывал всех к спокойствию. Из его сумбурных заявлений, мы так и не поняли - из каких он будет. Миновав новоявленного „цицерона", который, видимо, сам себя в этом уполномочил, прошли внутрь.
Рыночные цены „кусались", но все же  были ниже, чем в кооперативных магазинах. Уже через 10 минут мы отоварились салом и рыбными консервами. Купили арбуз, от которого моя сумка стала объемной и тяжелой. Когда выходили из павильона „цицерон" трем застывшим бабкам показывал па из танца маленьких лебедей. Я приостановился, но Василь одернул:
- Ты чего, вчера не насмотрелся? Пошли к Пчелкину, может он что знает.
До автобуса оставалось больше часа, и мы направились к нашему борцу местного значения.
На обшарпанной двери к уже знакомой нам надписи „Здесь живет предурок" перед последним словом было внесено добавление - „окончательный".
- Как говорил мой прадед, - начал Снетков, - Хочешь быть гениальным? - будь им! Если конечно не боишься, выглядеть придурком в глазах большинства.
- Гласность пошла в народ, - продолжил я тему, - говори что хочешь, пиши что желаешь, и ничего...
 - А раньше это только в дурдоме разрешалось, - подвел итог наших умозаключений Василь намекая на полный дурдом, в пределах нашего государства.
Дверь нам никто не открыл, и мы уже начали спускаться вниз, когда увидели поднимавшегося нам навстречу Степу. Он поприветствовал нас и стал торопить:
- Пошли быстрей, сейчас новости покажут.
Мы, оставив сумки в коридоре, прошли в комнату и сели на диван.
- Через пять минут начнутся, - проинформировал нас Степа, взглянув на часы, - ну а пока я вам фокус покажу - Опа! - и он развернул газету „Наша правда", - о путче ни слова! В другом государстве живем! Мухосранск он и есть Мухосранск!
Я Степу таким возбужденным еще никогда не видел.
- Смотрим дальше, - выпуск подписан заместителем редактора Сержантовым, а нашего знаменитого Фельдмаршалова, и след простыл. Точно приступ какой-то, скорее всего понос пробрал (медицинского термина диарея тогда в обиходе еще не было).
 
В свежем номере можно было узнать, что наши планы по-прежнему выполняются, совхозы начали убирать урожай и на каком-то объекте строители уложили 5 кубов кладки. Еще были стихи о горячо любимой Родине, где растут плаксивые березы. Но про путч и, правда, - ничего.
Начались новости по второму каналу из Шаболовки. Первый канал по-прежнему пичкал всех классикой.
Сначала нам показали бронетехнику на улицах Москвы, которую окружал возмущенный народ, а потом митинг у Белого дома, где находилось правительство Российской Федерации. Про Горбачева сообщили, что он со своей семьей в Крыму под домашним арестом, жив, и как оказалось здоров. Настроение немного улучшилось. Прав был Снетков - не тот уже народ, не тот...
Время нас поджимало и мы, отказавшись от предложенного чая, засобирались.
- Чего это вы удумали в такое горячее время на природе прохлаждаться? Мы, демократы, сегодня митинг поддержки организовываем, за возврат президента
- Степа, - сказал Снетков, - ты уж там постарайся и за нас, а Горбачеву в Форос телеграмму пошлите, так сказать - привет из Мухросранска.
- Знаешь что, - ответил обидевшийся Пчелкин, - тебе Василь со своим скептицизмом, только и место в Квашно. Вы туда и едете поквасить. Адью.
Мы вышли на лестницу, и пока спускались вниз, Снетков все возмущался:
- Все эти демократы - трепачи и горлопаны! И Степу теперь не узнать, с тех пор как в их ряды затесался.
- Да пусть пошумят, - я попытался успокоить Снеткова, хотя уже сам подзавелся.
У подъезда сидели знакомые нам бабки, видимо только что заступившие на очередное дежурство. Они подозрительно посмотрели на мою объемную сумку.
- Горком идем взрывать, - ответил я в ответ на их рентгеновский взгляд, - но только ни-ко-му! - я приложил палец к губам.
Бабки испуганно заморгали и закивали белыми панамками.
- Дошутишься, - усмехнулся Снетков, когда я его нагнал, немного перекосившись от тяжести нашего гостинца.
 
НОВЫЕ РЕАЛИИ
 
Из своей поездки мы вернулись уже фактически в новое государство, где руководящая роль партии ушла в небытие. Последний номер газеты „Наша правда", которую я обнаружил в своем почтовом ящике, хоть и вышел под прежним названием, но уже теперь не был органом горкома КПСС.
Приехав на следующий день на работу, чтобы получить полгода назад заработанную премию, я встретил нашего парторга в страшно депрессивном состоянии. Федя Самойлов, без особой издевки, и даже чуть с сочувствием прокомментировал мне:
- Осиротел наш Митрофаныч, партия ведь ему была как мать родная.
Неуютно себя чувствовал и Муфта Петрович. Он неожиданно пошел в народ, заходил то в токарку то к слесарям. Там он интересовался всеми проблемами, и не только по части производства, но и бытовыми. Многие над ним почти открыто издевались, заявляя:
- Да все в порядке Петрович, с муфтами у нас пока проблем нет.
В самом городе ничего не указывало на то, что без этой самой руководящей роли что-то стало хуже, впрочем, и улучшения тоже не наблюдалось. Люди ходили по городу все с теми же унылыми лицами, изредка заворачивая в магазины, со слабой надеждой, что попадут на случайный выброс товара.
Сравнительное оживление было у „Детского мира", там последние дни работал „Школьный базар". Власть менялась, но, слава Богу, первое сентября никто не отменял. Правда, и здесь ранцы, учебники и тетради выдавались строго по спискам. Здесь я наконец увидел счастливые лица. Это были первоклашки, прижимающие к груди коробочки цветных карандашей, пеналы и наборы фломастеров.
Возможно, самое большое изменение из привычного городского пейзажа, было то, что двери горкома партии были опечатаны, а у дверей стоял молоденький страж порядка. Он со скучающим видом взирал на проходящих мимо него затюканных жизнью людей и оживлялся лишь когда появлялись симпатичные молодые горожанки, щеголяющие по теплой погоде своими прелестями.
Торопиться мне было некуда, и я решил сходить в кино. В городе было всего два кинотеатра, один был устроен в старом, дореволюционном здании. Здесь даже был свой художник по кличке Гога-передвижник, работавший на полставки в пяти местах. Подойдя к афишам я был обескуражен одними только названиями фильмов: в большом зале крутили „Кровавые деньги", в малом „Пляжные девочки". Гога постарался на славу, изобразив на красно-буром фоне дымящийся револьвер и пачку долларов, причем выписал доллары так, что даже обменщики валюты вряд ли засомневались в их подлинности. Здесь он явно перестарался, так как теперь им могли заинтересоваться и фальшивомонетчики, и те, кто их ловит. Реклама пляжных девочек в купальниках типа „здесь черта и там черта и больше нет ни черта" походила на кич, но именно у нее задерживали свой шаг прыщавые подростки.
Посмотрев на афиши, я решил не портить настроение и прошел до второго кинотеатра. Он находился в самом старом здании первого городского собора, построенного еще при Екатерине. Экран располагался там, где в свое время был алтарь, и акустика была исключительной. Здесь не было такой убойной рекламы, но мне хватило названий фильмов, от которых стало совсем не по себе. Повеяло какой-то мистикой. Это в бывшем-то храме демонстрировали кинофильм „Первичное зло", а завтра запускался в прокат „Храм любви". Я решил не рисковать.
А не навестить ли мне Пчелкина? - подумал я.
Я взял пару бутылок пива и двинул к нему. Странно, но бабушек у подъезда почему-то не было, это впрочем, я отметил машинально. Так же машинально я прочел новую надпись возле Степиной двери „Террор повсюду!".
 
 
МЕСТНЫЕ РАЗБОРКИ
 
- А-а-а, - это ты Алекс, - растянуто произнес Степа, - хвоста не привел? -  и он глянул за мою спину на лестницу.
Я, естественно не врубился, и, посмотрев вслед за ним на лестничную площадку, задал наводящий вопрос:
- А что?
 - А то! - он посмотрел на мой полиэтиленовый пакет, - После вашего последнего посещения минут через десять ко мне наряд милиции завалился с обыском. Это не вы ли собирались здание горкома взорвать? По вашей милости меня почти час допрашивали и ваши личности выясняли. Значит, вас не взяли... - в его голосе, как мне показалось, прозвучало разочарование, - Ну да, я же вас полностью не выдал, сказал, что где-то в поселке живете, но точно адреса не знаю. И по вашей же милости у меня теперь новая кличка - „террорист".
До меня  теперь дошло значение надписи у двери.
- А где бабули? - спросил я.
- А они теперь из своих кухонь в театральные бинокли двор наблюдают, так вы их тогда напугали. Пожалуй, это единственная польза от вашей глупейшей выходки.
- Ладно, - сказал я, - действительно как-то нехорошо получилось, ты уж извини, - и, подумав, что все-таки как удачно, что я прихватил пиво, выставил бутылки на стол.
- Вы у меня пивом не отделаетесь. С вас теперь минимум по бомбе-с с каждого.
Я, конечно, понял про какие бомбы шла речь. В начале восьмидесятых так называли любое вино, будь то портвейн, мадера или бормотуха разливаемое обычно в бутылки из под шампанского.
- Да где ж мы их теперь возьмем? Я уже их лет пять в магазинах не видел.
- А это не мое дело, - это вы же у нас террористы. Сделайте налет на стратегические запасы пенсионеров, я вам по старой дружбе адресок шепну.
Было видно, что Пчелкин большой обиды не держит, а больше хорохориться. Закаленный в своей борьбе он попадал и не в такие переделки. Степа нырнул на кухню и быстро вернулся со стаканами.
- С паршивой овцы хоть шерсти клок, - сказал он, привычно и легко открыв бутылки. Выпив стакан, он продолжил:
- Торговля торговлей, а главное теперь средства массовой информации демократизировать.
Поняв, что разборки по нашей части закончились, я тут же критически прошелся по „Нашей правде" - рассказав о Светкиных „поворотах", начавшихся после статьи в газете. Упомянул и еще пару публикаций, в том числе о снежном человеке в наших краях и статью того же доцента Оглоблина с советами как себя вести в открытом космосе. Этим я подлил масла в огонь.
- Ну да, - еще больше зажегся Степа, - ты помнишь статью о нашем чемпионе тяжеловесе? Пишут, что он за короткое время набрал вес с 60 до 112 кг. Спрашивается, а где он столько продуктов взял? Про главное-то умолчали, что у него жена столовой заведует. А эти девочки - 17 подписей, с просьбой рассказать: как им похудеть? Никаких объяснений ни почему их так „распирает" и кто их родители! Это ж сплошное раздражение голодного населения города!
- Редактора давно уже надо менять! - сказал я, тем самым наступая на его мозоль.
- Да у него же просто на лбу написано - ошибка родителей! Но что характерно, даже попав в дурацкое положение, он всегда умудряется сохранять умное выражение лица.
Я послушал выступления Пчелкина еще минут пятнадцать и начал собираться.
- Своему напарнику, кровавому террористу Снеткову привет! - услышал я, спускаясь по лестничной площадке. Когда обернулся, увидел, как Степа нервно пытается затереть новую надпись у своей двери.
 
 
ВИДЫ НА УРОЖАЙ
 
В первых числах сентября выбрав подходящий денек, я решил приступить к уборочной страде. Не надеясь на продовольственную программу страны, по весне я посадил пять ведер картошки. По привычке я вставал рано и уже к девяти я „пахал" на участке.
- Бог в помощь, - услышал я голос Снеткова, - ну и каковы у нас виды на урожай?
- Виды-то хорошие, - я приложил руку ко лбу, и посмотрел в конец борозды, - результаты не обнадеживают.
- Сейчас приду подмогну.
Через пятнадцать минут он был на соседней борозде. По ходу дела Василь сообщил, что встретил Маньку, которую срочно вызвали к директору школы, Вовочка и трех дней не проучился, а уже что-то там натворил.
Монотонная работа, располагала к философскому осмыслению действительности. Во время перекура я решил поделиться своими соображениями:
- Вот все думаю, зачем мне, инженеру, выученному государством, заниматься совершенно не свойственным делом, где фермер получил бы отдачу в два-три раза больше? А эти выезды на картофельные поля академиков и кандидатов - это ведь такая дурь!
- Согласен, только надо мыслить чуть шире. Я как-то прикинул, что если везде работали только специалисты, а все должности получались не по блату и не по партийной принадлежности, а по реальным способностям и деловым качествам... Мы бы могли жить в десять раз лучше.
- Интересно, почему наши руководители об этом не думают? Дураки!
Тема дураков-руководителей меня всегда тревожила: как это они так быстро страну к развалу подвели?
- Я думаю, что социалистическое хозяйство потерпело крах, потому, что смотрели в одну сторону, а шагали в другую и ввернул свое недавно написанное четверостишие:
 
Шагали мы в ногу все смело,
И Родину очень любили.
Мы верили в правое дело,
Но чаще налево ходили.
 
Но Снетков не обратил внимания на мое ироничное, словоблудие и продолжил вполне серьезно:
- Слово хозяин - так ненавистное коммунистам, было заменено на хозяйство. Но хозяйство без хозяина это чушь! Создали, видите ли, институт „красных директоров". В идеале красный директор должен был быть хваткий, слегка образованный и туповато-исполнительный, не задавал ненужных  вопросов и не требовал слишком много. Сочетание крайне редкое, да что там - абсурдное! Я недавно прочел исповедь американского миллиардера, он так определил суть бизнеса: бизнес - это игра, 95% - шахматы и 5% рулетка. Так вот, если ты чемпион мира по „бизнес-шахматам" - то эти 95% уже твои, а остальное удача. Если ты мастер, тогда твои 80% плюс удача и т.д. Чемпион способен просмотреть игру на пять-шесть ходов вперед, мастер на четыре, а разрядник на два. Вот из разрядников и набирали „красных директоров". На один-два хода вперед и баста! Если уже на три, то это человек мыслящий, он и вопросы задает и с предложениями лезет. А наш „красный директор" должен был быть легко просматриваемый, понятный, пусть даже и самодур. А самое страшное, если такой самодур до самых верхов доберется.
Снетков замялся, как бы решая, продолжать или нет, и вдруг прочел стих:
 
Дураки собираются в стаю
    Но на юг что-то не улетают.
    Дураки собираются в стадо
    Их пасти совершенно не надо.
    А бывает что прут косяками
    И кричат, что мол, сами с усами...
    Пусть кучкуются, пусть табунятся,
    Не страшны они - пусть порезвятся.
    Страшен только дурак - одиночка:
    Встанет сверху, - и всем будет точка!
 
Вот тут-то и начнется перепляс: я начальник - ты дурак, ты начальник - я дурак! Так все, в дураках и окажемся, в том числе и такие умные как мы, которые лишь болтовней одной занимаются. А в это время картофель гниет на полях! - он решительно встал и скомандовал, - Пошли работать!
Урожай, собранный на моем худосочном участке оказался значительно ниже среднего - один к четырем. С пяти посаженных ведер, мы накопали около двадцати.
 
ОПАСНЫЕ ИГРЫ
 
Вполне рядовое сообщение, о Вовкиных проделках в дальнейшем получило яркую окраску. Оказывается, Вовочка с группой приятелей придумали новую игру, которую и организовали в детском саду кирпичного завода. Деревянные домики, грузовички и скамейки на детсадовской игровой площадке, были использованы как декорации. Играли в ГэКаЧэПэ. Сюжет должен был развиваться согласно событий двухнедельной давности.
Но как нам позже поведал сам Вовка, игравший там роль Руцкого, руководившего охраной президента, все пошло не по сценарию. Пацаны из шестого „Б", которые должны были быть хунтой, позвали в свою компанию троих семиклассников. Те в момент раскидали Вовкину охрану и скинули с грузовичка Борьку Шапкина, изображавшего Ельцина. Они так залепили ему, что у того из носа пошла кровь. Ревущий „президент" побежал жаловаться папочке. Но когда Борька вернулся с отцом на поле боя, никого уже не было, и только за мусорным баком еще лежал связанный Владик Мигалкин, исполнявший роль плененного Горбачева. Владик  был тихий, мальчик, на Горбачева совершенно не похожий, но за то он носил очки и правильно выговаривал слово консенсунс. Освобожденный Владик тоже хлюпал носом. Отец „новоявленного президента" привел обоих потерпевших прямо в учительскую и предъявил их в качестве вещественного доказательства политического хулиганства. Там при разборке инцидента были выявлены основные зачинщики, среди которых был и наш герой.
 
Наш герой пояснил ситуацию так:
- Мы-то ноги сделали, а про Владьку забыли. Ведь хотели же ему Раису Максимовну подобрать, - досадовал Вовка, - три претендентки было, но он их всех забраковал, а так бы давно был развязан. И тогда бы ни родители ничего не узнали, ни директор.
- Это тебе урок Вовка, - сказал Снетков, - в политику играть дело опасное, всегда связанно с кровью и деньгами. Теперь тебе мать точно месяц на мороженное и кино денег давать не будет.
Вовка тяжко вздохнул:
- Быстрей бы старым стать. Старых никто не ругает, им пенсию дают, и они ничего не делают.
- Э, - сказал я, - старыми сразу не становятся. Старость еще заработать надо. Надо сначала пережить годы детства, потом по юности покувыркаться и, поишачив в зрелости пережить еще и пожилой возраст. Бывает, правда, что за день можно стать старше на целый год, но это только раз в году -  в день рождения.
- А потом старость это понятие относительное, - добавил Снетков, - бывают иже молодые как старики, а старики как юноши.
Вовка задумался, осмысливая сказанные ему умные вещи. Я смотрел на него, и мне казалось, что я слышу идущее от его головы щелканье и гудение. Тут он видимо запнулся об одно слово, суть которого, видимо, представлял весьма смутно.
- А что такое относительно?
- А это Вовка теория такая есть - теория относительности, вы ее позже будете изучать, - начал я, в том же поучительном тоне, но тут вмешался Снетков.
- Все просто, ты сейчас сразу поймешь. Вот скажи, три волоса на голове это мало?
- Мало...
- Ну вот, а три волоса в супе, это уже много. С какой стороны, понимаешь смотреть.
Вовка опять задумался.
- Ладно, - сказал я, - ты главное чаще разбирай свои и чужие поступки и учись на чужих ошибках, а не на своих.
Вовка увидел, что со стороны станции показалась мать, и спешно попрощавшись, поспешил огородами к дому.
 
 
ПЕРВЫЕ ХОЛОДА
 
В начале октября неожиданно похолодало. Мы были готовы к отопительному сезону - дрова аккуратно лежали в поленницах, а трубы вычищены. Но зима у меня не была любимым временем года никогда, как впрочем, и у большинства жителей нашей страны. Шмон, после того как я освободил его от семейного террора месяц летал как на крыльях. Теперь он все чаще стал оставаться дома. Заботу, по воспитанию своих отпрысков он полностью взял на себя, и после поучительных прогулок с ними по праву старшего устраивался поближе к теплу на лучшее место. Вот и сейчас Шмон лежал на табуретке рядом с плитой. Котята возились друг с другом в дальней комнате. Все были при деле. А я решил сходить навестить Снеткова.
Василь наводил порядок в своем хозяйстве. Рядом с растопленной печкой лежала гора бумаг, где были и старые газеты и обрывки обоев и рукописные листы. Я поздоровался, на что Василь молча кивнул. Он был сосредоточен и очень увлечен.  Я, чтобы не отвлекать его подсел к печке, изображая, что грею руки.
Как я уже сообщал, Снетков так и не вводил меня в процесс своего творчества, а мне было бы интересно ознакомиться даже с тем, что он считает бросовым материалом. Но его молчаливость меня тревожила, и я попытался осторожно вовлечь его в разговор:
- Интересно, - начал я, - желание прославится, менее присуще талантливым людям, чем бездарным.
Я посмотрел на него, ожидая какую-либо реакцию. Но он или пропустил это мимо ушей, или не захотел развивать тему. Я продолжил:
 - Хотя конечно рукописи не горят, но может не стоит так торопиться?
- Горят, горят.
Я еще раз попытался намекнуть, что поспешность нужна лишь при ловле блох, но встретил неожиданно резкий отпор с нотками раздражения в голосе:
- Алекс, даю тебе на это десять минут на контрдоводы, но я уверен, ты их бесполезность поймешь еще раньше.
Я приоткрыл дверцу печки, где уже догорали заброшенная Снетковым партия бумаг. Я с безразличным видом взял из стопки листок со стихотворением, явно не в черновом варианте. Пробежал глазами. Стихотворение было не выдающееся, но оригинальное и совсем не похоже на манеру того Снеткова, которого я уже знал.
 
Увидишь пару умных глаз
На вас глядят из под очков
И подмигнут вам пару раз,
Так это я - Василь Снетков.
Чихнете если невзначай
И кто-то скажет: Будь здоров!
То без сомнения считай,
Что это я - Василь Снетков.
А если кто в плохой момент
Вам скажет пару добрых слов,
Даю вам сто один процент,
Что это я Василь Снетков.
На все готов пойти для вас,
Последнее отдать готов,
Свой поэтический экстаз,
Все что могу...
Василь Снетков.
 
- Слушай Василь, ты здесь прямо с Козьмой Прутковым перекликаешься. Как он там себя представлял, дай Бог память:
Когда в толпе ты встретишь человека,
Который наг,
Чей лоб мрачней туманного Казбека,
Неровен шаг... Знай - это я!
 
Снетков поднял глаза, посмотрел на лист, что я держал в руках и твердо заявил:
- В печку! И вообще, кто тебя сюда звал? Порядок наведу, тогда приходи.
Поняв, что он не в духе, я, подменил лист на перечеркнутый и с безразличным видом сунул в печку. Снетков проводил его взглядом и вновь закопошился в своих записях. В моей голове крутилась мысль - как бы все это сохранить? Я просто нутром чувствовал, что там немало интересного. Надо было отвлечь Снеткова и я сменил тему:
- Слышь, Василь, а давай капусты купим пока дешевая, заквасим и зимой она под Манькину продукцию только так пойдет!
- Алекс, ну до чего ты приставучий, на всю жизнь не запасешься, а для вольных птиц, лишний груз ни к чему. На кусок хлеба я заработаю, а больше мне ничего не надо.
Депресняк... - подумал я, - лечить надо. Стал искать в памяти смешной анекдот. Один припомнил:
- Слышь Василь, был у нас на работе мужик один по фамилии Райхер. Когда кто-то его неправильно называл, он учтиво поправлял и говорил:
- Странно, ведь Райхер очень легко запоминается. Первая часть - это что нам обещали, а вторая - это то, что мы в результате получили.
Реакции, которую я ожидал, не последовало, жалкое подобие улыбки, я заподозрил, что она была не по поводу анекдота. Да, - подумал я, - это уже серьезно. Но тут скрипнула калитка, и я понял, что кто-то спешит мне на выручку.
 
 
ГОСТЕВОЙ ДЕНЬ
 
На пороге появилась Маня, щеки у нее горели, то ли от холодного ветра, то ли еще от чего. Скорее всего, от второго, потому что и глаза у нее поблескивали.
- Мальчики, - заявила она, - сегодня у нас дегустация моего нового рецепта „Брусника переспелая", - и она вынула из сумки литровую бутылку, заполненную прозрачной красной наливкой, - А в этом моем осеннем наборе и пирожки с ней же, так что сегодня у нас - брусничный день!
- А ты уже никак успела продегустировать? - Снетков пошел к ней, бросив мне - а ты подкидывай, подкидывай, не сачкуй!
Я слышал, как Василь начал что-то ей негромко выговаривать. Мне подвернулся момент вынуть из общей кучи рукописные листы, что я и сделал, засунув их подальше под диван. Подкинув в печку газет, я тоже вышел в кухню. Маня смотрела на Снеткова обиженно и со злостью.
- Слышь, соседушка, - Маня явно надеялась на мою поддержку, - ты посмотри на этого воспитателя, я тут стараюсь для него, диету соблюдаю, уже почти не выпиваю, вот шаль новую купила, а он...
Она растянула шаль на вытянутых руках и покачивая плечами сверху, а бедрами снизу пропела частушку:
 
Мы всю ночь процеловались
До умопомрачения,
Ну а утром разбежались -
Кончилось влечение!
 
Манька была хорошо поддатая, хотя поначалу это в глаза не бросилось. Она вдруг взахлеб стала рассказывать нам о том, как она хорошо живет, какая она счастливая, и что ей никого не надо. Василь еле выпроводил ее за дверь. С порога дома до меня доносились негромкий резкий разговор, но полностью я только расслышал его концовку. Снетков видимо уже вдогонку ей спросил:
- И давно ты тыкая счастливая, Мань?
Манька, продолжая свою браваду, ответила:
- Всю жизнь!
Василь прикрыл дверь, и то ли про себя, то ли для меня вы сказался по этому поводу:
- Постоянного счастья вообще не бывает. Бывает только постоянная дурь!
На столе стояла бутылка и пакет с пирожками.
- Надо было отдать... - будто извиняясь за свое грубоватое поведение, сказал Снетков.
- Она бы не взяла. Зачем ты ее так?
- Нельзя в людях поддерживать надежду на несбыточное. Секса в нашем возрасте хватает на два-три месяца, а дальше необходимо взаимопонимание. Конечно, Маня женщина хорошая, но... - видимо объясняться по поводу их отношений в его планы не входило, и он резко свернул: - Слушай, а чего ты свои обязанности не выполняешь? - там уже все прогорело, да и в доме еще колотун.
Я понял, что Василь не предрасположен откровенничать. Но, не зря же, он говорил, что именно я понимаю его лучше других, поэтому мое предложение провести дегустацию разрекламированного напитка было встречено молчаливым согласием. Василь вынул из шкафчика стопки и тарелку, на которую высыпал пирожки. Почувствовал я и то, что настроение у Снеткова постепенно стало улучшаться, как будто он после разборок со своими рукописями и Манькой сбросил с души какой-то груз.
Выпили по стопке за открытие отопительного сезона, потом по второй за будущее закрытие. И тут снова скрипнула калитка.
- Кого еще там принесло? - Василь протер запотевшее стекло и посмотрел во двор. По четкому шагу, я догадался кого, и Снетков эту догадку подтвердил:
 - Ну, прямо день гостевой какой-то - были уже и поддатые, теперь туповатые.
В дверях показался полковник:
- Привет соратники, - сказал он, и тут узрел начатую бутылку и аппетитные пирожки, - ого, отогреваемся, значит? Это лучше чем на ученьях о раскаленную пушку руки греть а потом ожоги лечить.
- Привет, привет, - лукаво, со скрытой иронией ответил ему Снетков, - а я думаю, чего это кожа на руках у тебя пятнистая.
Все нормально - подумал я, - кризис преодолен и сейчас он быстро поправится. Я как в воду глядел.
 - Слушай-ка полковник, пока я стопочку достаю, выйди-ка посмотри, что там у нас с термометром делается? А то видишь, стекло запотело - ни хрена не видно.
Полковник с готовностью направился выполнять просьбу, довольный тем, что так легко вошел в контакт и сразу принят в компанию.
- Тест на умственные способности для военных пенсионеров, - доверительно сообщил мне Снетков.
Только он успел мне это сказать, как вернулся полковник и кратко и браво отрапортовал по заданному вопросу:
- С термометром в порядке - висит!
Снетков многозначительно посмотрел на меня. Я сделал над собой усилие, чтоб не засмеяться. Нет, ну правда, а что с ним сделается, с термометром-то - висит себе да висит. Полковник, не обратив внимания на наши ухмылки и переглядывания, по-деловому подсел к столу.
Василь поднял стопку и предложил мне сказать тост. Я вспомнил один из времен застоя:
- Да здравствует все то, благодаря чему мы, несмотря ни на что! И всем желаю этого!
Полковник чуть помедлил. Он видимо решил сначала уложить в голову сказанное, и потому выпил последним. После чего решил прокомментировать мой тост:
- Все эти пожелания - бред! Мне сколько раз уже желали счастья, удач, успехов на службе, прекрасных женщин, выигрыша в лотерею, и ничего. Чертовски не везет!
В моей голове промелькнула мысль - „Сначала его обидел Бог, а потом уже стали обижать все остальные".
Разговор не клеился, но это продолжалось только до следующей стопки, а уже после третьей полковник вдруг запел:
Дождись  девчонка, время тает,
Знай, где-то стиснув автомат,
Тебя надежно охраняет
Твой бывший друг, теперь солдат.
 
Увидев наши немного удивленные взгляды, он провел разъяснительную работу:
- Когда мне хорошо - я пою. Когда мне очень хорошо - то я пою громко. Вот эта мне очень нравится, в темпе вальса:
Забудь на два года коньяк и вино,
Забудь на два года о танцах, кино.
Но помни о девушке, что тебя ждет,
И служба, поверь мне, быстрее пройдет.
 
Это он спел уже довольно громко, но, видимо, это был еще не предел. Хорошо, что содержимое бутылки закончилось, и поднимать настроение, и увеличивать громкость уже было нечем. На прощанье полковник нам выдал еще один куплет:
Как в столовую наряд -
Добровольцев целый ряд.
Как наряд по роте -
Х.. кого найдете.
Гостевой день стал переходить в вечер. Полковник пошел по азимуту к своей крепости. Настроение у нас уже было в полном порядке, и Снетков вслед полковнику спел солдатскую частушку:
Лучший способ от любви -
Бег в противогазе.
Пробежишь кружочка три
И лежишь в экстазе.
 
Я же успел аккуратно упаковать черновики за пазухой, покинул гостеприимный дом.
 
 
НЕСГОРЕВШИЕ РУКОПИСИ
 
Вернувшись, я покормил Шмона с его отпрысками, и отправил милую компашку на прогулку. Только после этого я решил заняться исследованием чужого наследия, добытого с помощью элементарного воровства. Учитывая не совсем разборчивый почерк, многочисленные перечеркивания и вставки, у меня на это ушло несколько вечеров.
Эти записи помогли мне в раскрытии образа Снеткова. Ведь даже год нашего близкого знакомства  мало чем помог. Чем больше я узнавал моего героя, тем больше возникало вопросов, главным из которых был: откуда, из каких недр появляются люди подобные Снеткову? А может он вообще такой один?
Кроме черновой рукописи автобиографического очерка я встретил небольшие отрывки, мимолетные мысли, стихи и афоризмы. Почерк был хоть и витиеват, но разборчив. Но иногда строчки были так тщательно перечеркнуты, что многое приходилось восстанавливать в его стиле. Вот некоторое из того, что мне удалось восстановить:
 
Есть люди простые и понятные. Пообщаешься с ними - словно картошки с постным маслом поел. У других, к простому гарниру добавляется и вкус селедочки или отбивной. Третьи сложнее, они имеют уже салатный вкус. Есть такие, что напоминают сладкий десерт, а есть личности с деликатесным привкусом. Встречаются и фрукты, - да еще какие! -  они-то нам и отравляют жизнь! Уже от первого же общения с ними можно диарею заполучить. Подольше пообщаешься с ними, и вот уж печень пошаливает, даже язву можно заработать!
 
Бывает, делаешь людям добро, а откуда-то зло появляется. А делаешь зло, оно добром оборачивается. Отсюда и извечный вопрос возникает - что делать? То, что на добро у нас чаще отвечают злом - явление рядовое. Поэтому я перестал делать людям добро, а просто всем искренне желаю этого. А то, что кто-то в ответ мне пожелает зла, - я просто плюну на это и разотру!
 
Иногда попадались в черновиках двустишия и четверостишия, со штрихами индивидуальности автора:
 
Я мыслю кратенько - но часто,
Как мой стаканчик - на глоток.
 
Себя любить предпочитаю в меру,
Безмерная любовь - мешает жить.
 
И обо мне, пожалуй, скажут хорошо,
Как о соседе, что вчера похоронили.
 
Чтобы хоть слегка улучшить настроенье,
Достаточно мне в зеркало взглянуть.
 
 
 
НАВАЖДЕНИЕ
 
День был какой-то несуразный. Вроде бы светило солнце, но все было в какой-то туманной дымке. Я решил, что это горит торф, но запаха дыма почему-то не было. Из дымки выплыла дверь снетковского дома. Я ее толкаю. Она легко без обычного скрипа распахивается. Я в комнате. Там тоже все в дымке, но солнце через окна из сумрака выхватывает отдельные предметы обстановки. Я вижу старинное зеркало, обрамленное темным деревом, а в нем отражение незнакомца в старомодном сюртуке с бантом на шее. Я уже собираюсь спросить, что он собственно здесь делает? Но узнаю в нем Снеткова, только со странной прической и бакенбардами.
- Ты знаешь, - сказал он, поправляя свой бант на шее, - моя бабка пожалуй права...
Он вышел из туманной полутьмы и оказался, словно на сцене, освещаемый солнцем как лучом прожектора. Снетков по-актерски откашлялся и начал свою речь.
- То, что я обладаю выдающимися качествами, я понял уже в раннем детстве. Первым человеком, кто мне намекнул на это, как я отметил выше, была моя бабушка. Вспоминая моего прадеда, она утверждала, что я - это вылитый он - Козьма. Прадед был он личностью выдающейся, с  Толстым был знаком.
Он вновь повернулся к зеркалу, сделал сам себе учтивый поклон, и убедившись что такая галантность ему к лицу, как бы про себя добавил:
- То, что я статный и приятный, - этого не отнять.
Я стоял, хлопал глазами, не зная как на это реагировать.
Снетков же, вернув строгий тон первоначального повествования, продолжил:
 - Мой прадед, хоть и не выговаривал некоторые буквы, а именно „Ж" и „З", говорил всегда громко и красиво, а главное, - он поднял указательный палец, - кратко. Все в нашей округе знали, что именно ему принадлежали известнейшие слова-выражения, пережившие многие поколения - „Опа!" и „Бди!" Правда, отсутствие ключевых букв несколько исказило их смысл, но народ их принял и так. Правда поначалу он чаще применял выражение „Не бди!", но позже, приобретя жизненный опыт, он убрал отрицание „не" и в таком несколько осторожном виде оно и зашагало по времени, став девизом многих и многих наших соотечественников.
Убедившись, что он произвел на меня достаточно яркое впечатление, - видимо, я стоял с чуть отвисшей нижней челюстью, он горделиво продолжил:
- Чуть позже и сам стал замечать, что я, весьма и весьма выдающаяся личность. Мои приятели и одноклассники с легкостью выдавали все мои проделки родителям, соседям и учителям.
Он снова повернулся к зеркалу, благоговейно посмотрел на свое изображение, и стряхнув с плеча то ли пыль, то ли перхоть, которая закружилась, искорками в солнечном луче, продолжил:
- А самое выдающееся у меня, Алекс, - это глаза. Стоит мне только посмотреть на человека и что-то подумать о нем, как мои глаза меня тут же выдавали: дурак понимал что он дурак, а сволочь, что он сволочь. Из-за этого у меня страдала еще одна выдающаяся часть моего лица - нос. Теперь он имеет несколько искривленную форму и характеризует меня как выдающегося борца с человеческими недостатками.
Он снова посмотрел на себя в зеркало и с пафосом, как это бывало на старинных балаганах, произнес:
- Не всем удается создать выдающееся произведение. Но из тех, кому это все-таки удалось, я бы хотел отметить и своих родителей.
Я все еще стоял с ошарашенным видом, пытаясь понять, что происходит. Повернувшись ко мне, Снетков продолжил свое „выступление":
- Но самая главная деталь моей личности - это язык, он у меня порой может выдать такое!.. Эту особенность я отметил в одном из своих выдающихся произведений:
 
Как выдам новую репризу,
Так тянут вновь на экспертизу!
 
- Это же Юра Гвоздев -попытался что-то  вставить я.
Мое замечание Снетков пропустил мимо ушей.
- Но произведения - это само собой. А сколько я выдал идей, мыслей и всего остального! Многое присваивалось людьми с нечистой совестью - им еще это зачтется! Ну а вы вправе, услышав что-нибудь выдающееся, задаться вопросом: а не Василь ли это? А не Снетков ли?
По тому, как он применил в последней фразе „вы", я понял, что эта речь относится не только ко мне, а ко всему человечеству. Хотя подспудно появилось неясное ощущение, что в доме, кроме нас присутствует кто-то еще.
- В отличие от всех мелких людишек, я сохранил элементарную совесть. Я ни в коем случае не хочу претендовать на чужие достижения. И если вы, например, услышите, что наши шахтеры выдали „на гора" рекордную тонну угля - то знайте, что меня там не было! На покорение космоса, Антарктиды и глубин мирового океана я тоже не претендую. У меня нет жадности к славе.
Итак, взвесив все мои выдающиеся способности с одной стороны, и более выдающиеся с другой, я решил довести до народа хотя бы часть своих мыслей и идей, которые еще не успели украсть. И хотя издатели предлагали напечатать их под псевдонимом, который мог бы придать мне как автору большую масштабность - Мамонтов, Параходов или Солнцев, я решил печататься под своим пока еще не слишком громким именем - Василь Снетков!
Все вокруг вдруг зашевелилось, на фоне стен стали появляться какие-то лица, послышался одобрительный гул, зазвучали аплодисменты, под которые Снетков стал раскланиваться... и тут я проснулся.
 
 
ПРОДОЛЖЕНИЕ НАЯВУ
 
В доме было темно, хотя я четко понимал - уже утро. Я лежал и прокручивал увиденное в голове. Хотя меня такая формулировка - увидеть сон всегда обескураживала, ведь в основном люди спят с закрытыми глазами.
Весь день на работе я возвращался и возвращался к привидевшемуся - это определение я считал более подходящим. Я понимал, что поводом для этого могло послужить и чтение спасенных рукописей, и моя аналогия его стихов и высказываний с Козьмой Прутковым. До вечера я так и не был уверен, стоит ли рассказывать это самому Снеткову. Но, проходя мимо его дома, я увидел в окне свет, ноги сами собой привели меня к двери.
На этот раз она привычно скрипнула. В доме было тепло, сам Василь сидел за столом, заваленным книгами и бумагами. Он взглянул на меня и, заметив, что я чем-то сильно озабочен подбодрил:
- Ну, выкладывай, что там у тебя?
Я не знал с чего начинать, но, под его вопрошающим взглядом, все-таки поведал про свое сновидение, после чего заключил:
- Вот такая понимаешь ерундистика.
Снетков внимательно посмотрел на меня.
- Да нет, все правильно, - потом улыбнулся и заговорщицки продолжил, - а я ведь давно понял, что ты меня можешь раскусить, но чтобы так...
Вот так, он давно понял, а я все еще ничего не мог понять. Хотя этот туманный намек, взволнованный голос и странный взгляд чуть подготовили меня. Как в далеком детстве, будто бы я сейчас должен узнать какую-то страшную тайну.
- А ты знаешь, как звали моего прадеда?
Я сразу вспомнил его прибаутки и шуточки, которые он начинал всегда одинаково: „Как говорил мой прадед..." и если по сну он не соврал...
- Но ведь Козьма Прутков это литературный персонаж!
Василь, поглядев на меня, усмехнулся и пояснил:
 - Да, но с кого-то он был списан! Я  ничего не утверждаю, но моего прадеда звали Кузьма, а фамилия у него была не Прутков, а Прудков. В самом центре нашей деревни был пруд, и с одной стороны был порядок Прудковых, а с другой Снетковых.
- Потому что в пруду водились снетки, - иронично продолжил я, стараясь поддержать самого себя, чтобы совсем не выбиться из колеи.
Его доброжелательная улыбка тоже меня подбодрила.
- Ну, вот видишь, это еще раз доказывает твою сообразительность, и то, что я в тебе не ошибся.
- А случайно Василий Теркин тебе не дядька? - я продолжил иронизировать.
- Дядька, - просто ответил он, - правда, троюродный. Помнишь, я про его сочинение историю рассказывал? Только и он не Теркин, а Коркин. У нас вообще деревня в округе была самая боевая, а Коркины жили слегка в стороне, семьи три. Выдумщики были, - свет не видывал. Был у них в роду еще в конце прошлого века какой-то Мартын, так его все бароном Мюнгхаузеном прозвали. Он хотел откормить наших снетков до размера плотвы, а то и леща, а потом их промыслом заняться, коптить и продавать как наборы к пиву. Так вот с его подачи в их семействе было заведено, - все крошки и корки со стола собирали и бросали в пруд на подкормку будущих гигантов. С тех пор их так Коркиными и прозвали. А тут и паспорта стали выдавать. Ну а Васька у них самый весельчак был, да еще и на гармошке шпарил. С войны так и не вернулся, я его только фотокарточку видел. Вот про него-то Твардовскому и рассказали, не знаю, встречались они там или нет, но про него он писал:
 
Как прошел он, Вася Теркин,
Из запаса рядовой,
В просоленной гимнастерке
Сотни верст земли родной.
 
Все в деревне говорят - это точно наш Васька.
После этого рассказа моя ирония куда-то улетучилась. А чем черт не шутит? Может так оно и есть, попробуй теперь докажи. Да и какая разница были ли прототипами литературных героев родственники Снеткова или нет. Он же,  не ставил это родство себе это в заслугу, не выставлялся перед всеми „сыном лейтенанта Шмидта", а наоборот скрывал до последнего.
Снетков, похоже, почувствовал произошедшую во мне перемену. Он дружелюбно хлопнул меня по плечу и похвалил:
- Слушай, а насчет „Ж" и „З" это у тебя феноменально получилось, я бы в жизни до такого не додумался, а тут во сне.
Я тоже улыбнулся, и мне впервые за этот день стало легко и спокойно, ведь и правда чего только не бывает.
- И еще, как там у тебя про родителей?
Я повторил:
- Не всем удается создать выдающееся произведение, как моим родителям.
- Классно! И  точно в моем стиле!
Весь вечер мы проговорили о нашем народном юморе и талантах появлявшихся из недр нашей глубинки. Мне показалось, что рассказав про свои догадки, и видя, что я воспринял все нормально, и даже подхватил его идею „могучих корней", он стал держаться со мной, более открыто, и тоже как будто скинул с души камушек.
 
 
ОСЕННИЕ НАСТРОЕНИЯ
 
Близился к с завершению октябрь. Наступало самое противное время. Яркие краски осени, скрашивающие людям тусклое осеннее настроение, блекли и исчезали. Дни становились короче и холодней. Темнота и слякоть порождали в душах людей какую-то беспросветность, которую и сам я все больше и больше ощущал. Тем более, всем было совершенно неясно - куда идет страна, куда нас ведут? Людям стали задерживать зарплаты, выплаты и без того мизерных пенсий.
Заводы, особенно те, что выпускали продукцию только лишь для выполнения плана стояли. Один из самых мощных в мире военно-промышленных комплексов начал давать сбои. Зато пришла безработица, присоединившись к инфляции. Ельцинские птенцы Гайдар и  Чубайс настоятельно просили народ потерпеть и затянуть пояса, обещая рыночный рай и изобилие. Общество продолжало делиться на богатых и бедных. Появилась новая категория - нищие. Мы со Снетковым, относились к бедным, все-таки зарплату нам еще выдавали с задержками не больше месяца.
Но Снетков рассказал мне, что у них грядут сокращения, особенно тех, кто работает недавно. Да и весь завод повязан на родственных связях, так что одиночкам вроде него там будет удержаться трудно.
Я его прекрасно понимал, у нас у самих заказов не было. Не до строительства, деньги все проедались и мы уже фактически стояли. Но мне было проще, меня хоть сейчас брали на работу в строительные кооперативы, еще держащиеся на плаву. Вся эта расплывчатость и неопределенность мучила девяносто процентов населения страны.
Лучше всего себя чувствовали спекулянты. Предприятия монополисты, особенно водочные и табачные, получили полную свободу в сбыте своей продукции. Они отдавали ее своим людям, организовавшимся в дочерние предприятия, которые потом делились с ними полученной сверхприбылью. На таких незаконных сделках, грели руки не только сами руководители и контролирующие органы, но и рэкетиры, обеспечивающие надзор за рынком сбыта и обеспечивая его охрану.
Помню, как наша уборщица тетя Нюра, хвасталась, что у нее любимый зять - бандит-рэкетир, что видимо должно было показать его состоятельность, как члена семьи и очень удачный брак ее доченьки.
В нашем поселке еще было тихо, а вот в других местах все чаще наблюдались случаи  грабежей и разборок. Все это мы теперь узнавали из „Нашей правды", где постоянной рубрикой стала „02 сообщает". Воровали большей частью продукты из погребов и сараев, а также домашний и совхозный скот.
Чистили и магазины, в последнем номере мы прочли о нескольких набегах совершенных на них, а также о квартирных кражах, где стоимость похищенных денег и ценностей измерялась уже десятками тысяч. Впрочем, бедные и нищие потерпевших не особо жалели и говорили - нечего в норковые шубы рядиться. В последнем номере за октябрь мы прочли и о местных разборках - в магазин предпринимателя Балакирева была брошена граната. Слава Богу, что это произошло ночью и обошлось без жертв.
Прочитав вслух последнее сообщение о местном террористическом акте, я, взглянув на Снеткова, спросил:
- Помнишь Балакирева?
Василь с упорством затачивал свой карандаш и молчал. Не видя никакой реакции, я на минуту погрузился в свои размышления.
 
 
АССОЦИАЦИИ И РАЗМЫШЛЕНИЯ
 
На днях я видел этот магазин, с посеченными осколками стенами и осыпавшимися стеклами больших витрин, символизирующий разбитую хрустальную мечту об изобилии. Теперь огромные проемы спешно закладывали силикатным кирпичом, оставляя маленькие оконца в виде бойниц, на которые сразу же устанавливали сверхпрочные решетки.
Я вспомнил этого лощеного предпринимателя, с которым нам однажды пришлось повстречаться. Месяц назад мы по спецприглашению Славы Добровольского посетили городскую баню. На дверях висело объявление „Санитарный день", рядом стояли красный джип, темно-синее БМВ и серебристое Ауди. Дорогу нам преградили парочка крупных ребят в коротких кожаных куртках. Но тут вышел раскрасневшийся Слава, в белом халате и объяснил, что это свои. „Братки", именно так, как мы позже узнали, они сами себя называли, обмерили нас взглядом, и, поняв, что особой опасности мы не представляем, расступились.
В помещении раздевалки стоял накрытый стол, на котором мы увидели то, что нам приходилось видеть лишь в иностранных кинолентах: виски, „Смирновскую", баночное пиво, красную рыбу, икру, апельсины и даже ананас, умело порезанный розоватыми дольками. За столом сидели трое, в махровых простынях, накинутых на голое тело. Один из них, самый благообразный по внешности и был Балакирев, в прошлом один из комсомольских вожаков.
Двое других были яркой противоположностью друг другу. Владельцем джипа, как мы поняли по габаритам, был поставщик наших лесных богатств на Украину, а теперь в Финляндию Кащенко, по прозвищу Кащей. На самом деле это был очень крупный, далеко за центнер мужчина лет сорока. Солидность ему придавал огромный живот, который почти упирался в стол, а на простыни, прикрывающей эту часть тела, прилепились икринки. Третьим, был плюгавый, чернявый малый лет тридцати, главный местный рэкетир Надар.
- Это наши местные поэты, цвет интеллектуальной мысли, - представил нас Слава.
- Да? - заинтересованно посмотрел на нас Кащей, - так пусть они нам что-нибудь расскажут.
- Или споют, - заржал плюгавый.
Я видел, как у Снеткова сжались кулаки, а на его виске вздулась вена. Похоже, и Слава тоже понял напряженность момента и быстро перевел на себя:
- Да ладно, у них все серьезное, для отдыха неподходящее, я сам сейчас вам что-нибудь сбацаю, и начал рассказывать им очередную байку, при этом он спрятанной за спиной рукой махнул нам рукой, чтобы мы проходили подальше в угол.
- Встречаются двое наших, один говорит другому: - Давай бизнесом займемся, например консервы из перепелов будем делать.
- А где же мы их столько возьмем?
- А мы их пополам с говядиной будем мешать, так сказать фифти-фифти: один перепел - одна корова.
После взрыва смеха мы услышали, как Балакирев задал Славе прямой вопрос:
- Ты когда нам будешь предоставлять полный комплекс? А то мы ведь можем отказаться от обслуживания, ты же ведь знаешь наши увлечения.
- Знаю, знаю, - подыграл ему Слава, - основное увлеченье - бабы разного сеченья!
За столом вновь заржали.
Этот шумный балаган продолжил, похоже, главный аттракцион, сопровождающийся гомерическим смехом, Кащей начал одевать трусы. Трусы, видимо, были сшиты на заказ, огромного размера, но семейного покроя. Он взял их в правую руку и начал размахивать, будто полоскал их. При таком движении они раздувались парусом и под громкий счет "И р-а-з, и два, и три" на последний счет он четко поймал ими с большим трудом оторванную от пола ногу. Раздались аплодисменты, под которые мы и нырнули в помывочное отделение.
Когда мы вышли, веселой компании уже не было. За располовиненным столом вальяжно восседал Слава. Он сделал приглашающий жест:
- Присоединяйтесь.
- Спасибо, - сказал Снетков, - мы объедками не питаемся.
- Ладно, - понимающе согласился тот, - но, пиво то после парилочки, в самый раз будет, - немецкое баночное, не чета нашему пойлу.
- Мы Слава, люди не гордые, - поддержал я Снеткова, - мы можем и разливного в соседней пивной хлебнуть.
- Да ну вас! - Слава раздраженно дернул баночное кольцо, и из теплой банки струей плеснула пена.
Когда мы покидали помещение, Снетков на прощанье сказал единственному и главному банщику:
- Теперь ты в наших кругах не Славой Партии, проходить будешь, а Слава Буржуазии, а если еще точней Слава Бандитам.
- Ну и что, - огрызнулся тот, - юбзывайте как хотите, за то я своих принципов не меняю - жизнь она раз дается!
Все это вновь встало перед моими глазами, когда я прочитал фамилию Балакирев.
- Дворняжка! - отойдя от бани сотню метров, произнес  Снетков. - Ты знаешь, чем дворняги отличаются от породистых собак?
Я ждал  ответа от уже состоявшегося собаковода.
- Они пойдут за любым кто колбаской поманит. А ведь Слава из потомственных дворян...  Все они, дворовые, придворные, дворяне только и могут что прислуживать.  Не все, конечно, как там Чацкий заявил:  «Служить бы рад, прислуживаться тошно!» 
А таким как Слава  Добровольский все равно. У  него и фамилия соответствует: по доброй воле в прислужники и пошел, и теперь хвастает своей свободой выбора!
 
 
ЖИЗНЕННЫЕ ПРИНЦИПЫ
 
После праздника седьмого ноября, первого за последние семьдесят с лишним лет, проведенного без приветственных речей с мавзолея и парада, я пришел к Снеткову. Разговор почти сразу перешел на серьезную тему - о нашем предназначении в этой жизни. Больше говорил он, а я внимал. Хотя началось все с моих воспоминаний.
- Знаешь, когда я был маленький, то очень сожалел, что революция, гражданская и отечественная война прошли без моего участия. А та монотонная жизнь, что досталась мне и моим сверстникам, совершенно не интересна и даже пресна. Я боялся, что нам вообще будет нечего вспомнить и тем более рассказать потомкам.
Снетков, который последнее время редко вступал в разговоры, на сей раз подхватил эту тему:
- Я думаю, что нет такого периода истории, который бы не был интересен. Правда, если брать в масштабах государства...- он сделал небольшую паузу, видимо искал тот пример. Ты помнишь сказку про царя Гороха? - спросил он, - Там было представлено скучнейшее царствование, где ничего не происходило, все спали, зевали, и не знали чем заняться. Никого не завоевывали, и к ним никто не лез с завоеваниями. Я попробовал вычислить этого царя по нашей истории.
- И кто же это получился?
- Не получился, а получились, сразу два.
- Горох I и Горох II?
- С номерами в точку - Василий I и Василий II. Ты знаешь, в их царствование действительно было и внешнее и внутреннее затишье. Один правил 36 лет, другой 34 года. Это тебе не наш застой.  Представляешь период истории государства в 70 лет, без крупных войн и революций, Кто-то прожил спокойно всю свою жизнь. Мелкие конфликты, они, конечно же, были, но носили чисто семейный характер, князья-братишки по мелочам делили собственность.
Но спокойствие вечным не бывает. Людям свойственно искать приключения, и на свою, и на чужую. Так, забудут кое-что из прошлого и по новой!
- Это как на грабли наступать?
- Вот-вот. Так что время пришло, и новое поколение не будет обижено. Будет и им что вспомнить.
- Там без нас все решили.
- Я с тобой не согласен. Решили-то без нас, но с нашего молчаливого согласия. Сами за себя не думали, не предлагали, не стучались. Доверили править страной дуракам, а ведь у нас и умных ничуть не меньше, вот ты, например.
- Брось ты, какой я там умный.
- Умный, Алексей, но нерешительный.
Я немного удивился, что он назвал меня полным именем, он же продолжил:
- Может ты и не совсем виноват, воспитание такое - строем водили, заставляли приказы глупые исполнять...
- А ты?
- Согласен, и я тоже, не то делал, и не там был.
- Еще не вечер...
- Вечер, уже Алексей, вечер. Остается одно, хоть что-то еще исправить, успеть предупредить тех, кто идет за нами. А если еще возможно, попытаться сберечь то, что еще не успели разрушить.
-      Об этом пишешь?
- Да, хочу написать историю человеческой глупости, ведь и мы в этой истории тоже участники. И ты пиши, уверен, у тебя получиться. А насчет того, что еще не вечер, ты может и прав, хотелось бы верить...- он испытующе посмотрел на меня.- А что, - вдруг оживился Василь, - может тряхнуть стариной, может еще побороться, покувыркаться в этой жизни?
Мы немного поговорили о хорошей и достойной жизни, которую наш народ заслужил. В его суждениях постепенно появились уверенность и оптимизм. Уходил я от него в хорошем настроении, не обратив внимания, на его последнюю фразу, произнесенную с ноткой задумчивости:
- Никто не знает, что будет завтра. В этом и есть главная интрига в жизни.
Это был наш последний разговор, и последняя фраза, которая по существу была устремлена в будущее.
 
 
ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА
 
В начале декабря, в связи с изменившимися нормами, меня отправили на учебу. Поручив присмотр за домом и кошачьей братией Снеткову И Вовке, я со спокойной душой на две недели отбыл в столицу. Дни пролетели быстро и как ни странно в душе ничего не екнуло.
Когда я вернувшись подходил к дому Снеткова, что-то меня насторожило. Приблизившись, я увидел заколоченные окна и большой замок на двери. Не заворачивая к своему дому, я прошел прямо к Маниному. Дома был только Вовка. Увидев меня, Вовка обрадовано поздоровался, но тут же погрустнел.
- Василь Петрович уехал, - сообщил он мне, а потом отрапортовал - с вашими котами все в порядке.
- К-куда уехал? - чуть заикнувшись, спросил я.
В это время открылась дверь и вошедшая Маня ответила вместо Вовки:
- Не сказал, гад, я сама у него не смогла допытаться, и даже тебе об этом не написал. Видно засвербило и по старым адресам направился.
Она достала большой незапечатанный конверт, в котором лежали бумаги и ключи от его дома. Я понимал Манино раздражение, ведь у нее все-таки оставалась надежда.
- Ты и свои забери, Вовк отдай. 
Пока Вовка доставал ключи, она посмотрела на мой растерянный и расстроенный вид, и уже чуть сочувственно добавила, - я к тебе вечером забегу, повечеряем.
- Заходи, - бесцветным голосом сказал я и вышел, забыв отдать Вовке заслуженный им гонорар - шоколад из столицы.
Растопив печку и покормив котов, я уселся на диване в их полном окружении. Я знал, что коты, особенно полосатые, обладают лечебными свойствами, они тут же приступили к лечению подступившей хандры, всеми силами выказывая мне свою любовь и преданность, как бы говоря, - мы-то тебя никогда не бросим, не то, что некоторые.
Вечером пришла Маня, со своей свежей продукцией. От нее я узнал, что Снеткова сократили. Он не стал отрабатывать положенные два месяца, написал заявление, за день собрался и укатил. Мы выпили по рюмочке, закусили ее фирменными пирожками. От продолжения „банкета", походящего на поминки я отказался.
- Дураки вы, - в сердцах бросила Манька, - что ты, что он, счастья своего не видите, - она сгребла со стола бутылку и часть пирожков, - пойду к полковнику, он хоть не выпендривается как некоторые, шибко образованные.
Дверь за Маней громко хлопнула, и я остался один.
Я прикрыл глаза, и в голове живо возникла картина: захожу к Снеткову он с равнодушным видом водит карандашом по листку бумаги. Вдруг он лукаво улыбается и через минуту показывает мне рисунок:
- Картина местного известного художника „Манька гонит самогон".

На листке был изображен сидящий на скамейке с букетом цветов скучающий полковник.

- А где же Манька? - спросил я.
- Где-где, я же в названии пояснил.
Сколько их было таких эпизодов. Тут мне вспомнилась последняя наша встреча и его слова: „Ты пиши, я уверен, у тебя получиться". От подступившей хандры надо было спасаться. Я достал уже заведенную папку, и начал прокручивать все события последних полутора лет в памяти.
Далеко за полночь, лежа в кровати, я все не мог заснуть и все возвращался к последнему разговору, пытаясь найти разгадку его неожиданного исчезновения. Всплыла его фраза „...не то делал, да и был не там где нужно", и еще одна „...может тряхнуть стариной, может еще побороться, покувыркаться в этой жизни?", где-то здесь кроется разгадка. Вспомнил я и его разговор про Серегу, живущего в тиши за Байкалом и про монастырь который где-то решили восстановить. А ведь есть еще два сына, растущих не под лучшим присмотром...
Утром, я вновь занялся восстановлением в памяти событий, записывая все его высказывания, что еще мог вспомнить. Вся предновогодняя неделя у меня шла по графику: работа - записи, работа - записи.
За два дня до Нового года все, что мог восстановить по горячим следам я сделал, это меня хоть немного отвлекло. Но потом, навалилась страшная тоска. Воспоминания о предыдущем новогоднем празднике еще больше усугубляли ситуацию.
И тут я вдруг вспомнил те удивительные глаза, нежный голос и ту сокровенную фразу: „...Заходите, если трудности, какие возникнут, и не обязательно с деньгами".
Была суббота, я собрался и решительно направился в поселковую сберкассу.
 
 
ПОСЛЕСЛОВИЕ
 
После этих событий прошло уже более десяти лет. Живу я все в том же поселке, правда, уже в квартире и не один, а с Наташей. Она действительно, как говорил Снетков, немного поправилась и стала очень даже приятной на вид. Это неплохо сочеталось с ее мягким характером. Мы с ней каждый день ходим в мой старенький дом, отданный моей кошачей братии. Шмон стал совсем старым, уже не бегает по соседским огородам, больше лежит на солнышке и греет кости. Да и впрямь, он свой жизненный план выполнил - вся наша округа  заполнена его потомками.
На участке летом Наташа выращивает цветы и зелень. Это теперь наша дача, до которой нам добираться десять минут пешком.
Мой отшиб за последние годы еще больше обезлюдел. С его обитателями мы встречаемся, но не часто. Манька живет одна. Ей по-прежнему палец в рот не клади, но продолжает производить свою продукцию, которая спросом уже не пользуется. Поддает иногда на пару с полковником. Вовка уже второй год служит в армии. Маньку радует, что хоть не в Чечне, а где-то в Ростовской области.
В самом поселке, теперь не одно, а целых три пивных заведения, но ряды бывших профессионалов тоже поредели. Чекуха как-то по весне утонул в ручье у церкви: трагическая случайность, сам он был на берегу, а утонула только его голова. Горыныч и Гладиатор тоже остались лишь в воспоминаниях. Горыныча уважительно вспоминали мужики, а Гладиаитора женщины, вернее те самые бабушки, чьи круглые коленки в свое время он нежно поглаживал под столом. Пашка Ветрогон свои выступления проводит все реже и реже: - „Народ мельчает, - пояснил он как-то при встрече, - слушатели не те".
 Завод, немного покувыркавшись, все-таки выжил, ведь строительство хоть и сократилось, но идет. Это заметно и по моей работе, где я с «подачи» Снеткова стал главным инженером, сменив на посту Муфту Петровича. Он же теперь заведует мастерскими, и хотя справляется с большим трудом, но по старой памяти мы все еще его держим. Встретил тут как-то и Митрофаныча на одном из митингов из десятка пенсионеров. Он сразу стал мне совать свои прокламации. Чтоб не обидеть его я взял. Митрофаныча можно понять, - куда же ему со своей и неизбывной преданностью идеалам?
Что касается моих городских знакомых, с которыми я теперь встречаюсь крайне редко, то они все живы и здоровы. Степа Пчелкин так и не стал главным редактором. Все демократические порывы в городке сошли на нет, они были постепенно придавлены новой номенклатурой, вернее старой, успевшей быстро перекрасится. Теперь Пчелкин пописывает в желтую прессу, участвует в местных выборных компаниях и кое-как перебивается.
Юра Гвоздев так и живет в своем захолустье, живет один - сам себе хозяин, без прописки и без паспорта. Оказывается в нашей свободной стране можно и так. Говорит, что на эту страну никогда работать не будет и пенсии, этой низкопробной подачки ему не надо. Ну а пока руки-ноги на месте - не пропадет. Со Светкой у них так и не срослось. Она, после того как всю их бригаду кинул Яков Сигизмундыч (в прямом и переносном смысле). Подкопив денег, он рванул на родину предков. Светка все еще практикует на своем поприще, переквалифицировавшись в народную целительницу.
Наш непотопляемый Слава Партии пристроился распорядителем в биллиардную,  тайным владельцем которой является местный мэр. Балакирев по-прежнему владеет сетью магазинов, а Надара еще в середине девяностых пристрелили в местных разборках.
Своей Наташе я часто рассказываю про наши с ним приключения. Именно она заставила меня все это написать. Сейчас закончу эту строчку, открою свою старую папку с тесемками и выну его небольшое послание, в котором всего две строчки: „Алекс, я не прощаюсь, верю, мы еще увидимся. Василь".
Сейчас, когда прошло достаточно много времени после тех событий, я взял на себя смелость без разрешения автора, познакомить моего читателя с некоторыми образцами его творчества из того что не сгорело. Эти рукописи я храню до сих пор, и когда у меня бывает плохое настроение, я достаю их и перечитываю, видя перед глазами лукавую улыбку моего друга.
 
 

Василь Снетков

 

МОИ ПРИОБРЕТЕНИЯ

(автобиографический очерк)
 
 
Я сотворил себя сам. А какой же автор не любит свое произведение? Поэтому когда я пишу о себе, у меня всегда получается хорошо.
 
Роддом
 
Все началось с того, что я родился. Тихий летний вечер одного из городов средней полосы России. В заводском клубе демонстрируется французский фильм „Три мушкетера". Меня еще нет. Вернее, я есть, но меня не видно. И мне тоже ничего не видно. Но слышно мне было все, и заливистый хохот, и хрюкающий гогот, и возгласы типа: - Ну, ни хрена себе!
И я взбунтовался. Никакие уговоры и поглаживания на меня уже не действовали. Так что досмотреть фильм моим родителям не удалось. Больница была рядом и через два часа у меня появилась возможность осмотреться. В памяти всплыла недавно услышанная фраза: - Ну, ни хрена себе!, которую я и попытался воспроизвести.
В тот день я родился последним - девятым. До меня в отделении увидели свет восемь прелестных девчушек. Кто рождался в те годы, наверняка помнит, в каких каталках возили младенцев на кормежку, - что-то такое узкое и длинное на колесах. Так вот, - милых девочек уложили  поперек тележки, а я не уместился. И тогда меня положили вдоль ряда прелестных ножек. Отмечу, что это был первый и последний раз, когда я у женщин в ногах валялся.
Поднял глаза, осмотрелся, - все как на подбор! Кстати с тех времен у меня в мозгу как сфотографировалось: „Румяные попки - это один из главных показателей здоровья".
Но я все же высмотрел одну из крошек и решил познакомиться  - пощекотал ее за пятку. После нескольких перегугиваний я от нее кое-чего добился, как вы уже догадались - взаимности. Не буду отрицать, она произвела на меня впечатление.
Итак, первыми моими приобретениями стали: любознательность и повышенный интерес к особам противоположного пола.
Ну а все последующие впечатления, от первого заведения, которое мне пришлось в этой жизни посетить, я выразил позже, уже с позиции виновника происшествия:
 
Роддом! Как много в этом звуке,
В душе вдруг трепетно сплелось,
Когда натягивал ты брюки,
Еще надеясь на авось.
А тут не став и годом старше
(обычно не выходит год),
Под звуки бравурного марша
Сюда дорога приведет.
Где неуместны ваши планы,
Чтоб обязательно был сын,
Не черный, как сосед из Ганы,
И чтоб желательно один.
Где даже блат вам не поможет,
Где наплевать на ваш каприз,
И где судьба рукою божьей
Готовит маленький сюрприз!
 
Детсад
 
После этого яркого эпизода в моей жизни наступило творческое затишье. Я старательно набирал вес, учился выговаривать букву „Р" и познавал основы коллективного существования. Последнее я осуществлял в ближайшем детском саду. Надо сказать, что это приобщение к коллективу меня особо не впечатлило. Совместные прогулки, поглощение манной каши и сидение на горшках[1] раздражало и наводило на грустные размышления.
Особенно мне не нравилась система коллективных наказаний за обмоченный ковер в игровой комнате. Чаще всех его заливал рыжий Петька в момент заливистого смеха, когда я щекотал его под мышками. Вообще-то я хотел как лучше, чтобы ему весело было. Но за это всю группу лишали прогулок и части игрушек, которые запирали в шкаф. Обладая врожденным чувством порядочности, я пытался взять вину на себя, но главным обвиняемым все считали Петьку, - его описанные штаны были более весомым аргументом, чем мои, как мне тогда казалось блестящие адвокатские речи. Их все воспринимали как детский лепет.
Петька, в отличие от меня не имел благородных манер, не каялся, не просил прощения. Он с каждым разом все упорней шел в отказ. И я где-то по-детски ему завидовал, ведь из него мог получиться стойкий партизан или разведчик. Чуть позже, вспоминая лихие времена, я выразил его тогдашнее кредо:
Я начал врать еще ребенком
Хотя никто и не учил,
В отказ шел - не мои пеленки,
Не знаю, кто их обмочил.
Сегодня тем же занимаюсь,
Не вижу в том большой беды,
Я просто нагло отрекаюсь,
Хоть очень свежие следы.
Кормили нас плотно, как будущих строителей коммунизма. Могу с уверенностью сказать, что все продукты, которые предназначались для нашего стола, туда попадали и последствия этого меня впечатляли. Параллельно с кормежкой нас дисциплинировали по системе Павлова на условных рефлексах. Команда «К столу!» была еще - куда ни шло. Но когда перед тихим часом поступала команда: „На горшки!" - это и было для меня командой противоестественной. Благие намерения по выращиванию здорового поколения принесли побочные наблюдения. Главные наблюдения: особы противоположного пола, даже в таком простом деле, отличаются манерностью. И еще был сделан побочный вывод: свое не пахнет.
 Но самая стоящая мысль посетила меня, перед тихим часом в момент коллективного сидения на своем пронумерованном горшке под № 16: не хочу быть номером шестнадцатым!
Когда меня принимали в октябрята, а потом в пионеры, я поддался уговорам. Но позже, когда мне настоятельно рекомендовали вступать в ВЛКСМ, ДОСААФ, ОСВОД и другие сообщества, номерная мысль меня всегда останавливала. Особенно впечатлял лозунг: „Комсомольцы, если что и делать - то по большому!", и у меня сразу же всплывала  команда: „На горшки!".
Мне и по сей день режут слух всякого рода настоятельные рекомендации. Даже фраза кондуктора автобуса: „Гражданин без билета, давайте выйдем!", - меня бесит. По этому поводу я даже спародировал призыв к объединениям:
Давайте все-таки не будем,
Без отговорок - то, да се,
Конечно, все сперва обсудим,
Потом не будем, да и все!
Давайте все возьмем и выйдем,
В обнимку, всех вокруг любя,
Все вместе - нам не нужен лидер,
Пусть даже выйдем из себя.
Давайте за руки возьмемся,
Давайте будем всех любить,
В котел единый мы сольемся,
У каждого ведь есть, что слить!
 
Школа
 
После успешного окончания первого класса, я наконец-то получил долгожданную свободу - на все лето оставили в городе. До этого лето я  проводил в деревне под неусыпным надзором бабушек и дедушек, где понуро убивал время среди цветов, ягод, огурцов и коровьих лепешек*.  Но зато теперь, вполне образованный выпускник 1 класса, с ключом от квартиры болтавшемся на шее, мог десять раз на дню заходить в красивый стеклянный магазин. И там смотреть на прилавок, где в разгороженных ящичках лежали горы конфет. Это меня  будоражило, ведь там их были килограммы!
Внешний осмотр прилавка поначалу доставлял мне некоторое удовольствие. Но надо сказать очень хотелось исследовать и внутреннее содержание красивых оберток. Все попытки подключить к этим исследованиям родителей заканчивались провалом. Почему-то деньги тратились на макароны, маргарин или крупу, а также на мыло, стиральный порошок и прочие совершенно необязательные вещи. Потом деньги рядом с кондитерским отделом у родителей внезапно заканчивались. Так что с этой проблемой я остался один на один. Да нет, не один, таких как я жаждущих и любознательных было много, и мне не составило большого труда организовать небольшое исследовательское сообщество.
Как я уже отмечал, первый класс я закончил хорошо и свободно умел считать до ста. В рубле, как известно и было 100 копеек. Имея в своем кармане монету достоинством три копейки, я пошел и выбил на нее чек в кондитерский отдел. Это не вызвало подозрений, ведь тогда это было нормой - небольшой перевес - не будешь же ломать карамельку пополам. После подготовительной операции, я и мой подельник Вовка из параллельного класса, направились домой, где и приступили к самому ответственному элементу задуманного плана.
Я достал свою чернильницу непроливашку, где на дне еще колыхалась фиолетовая жидкость, перьевую ручку и мы приступили к действу. В чистописании ни он, ни я, не блистали, но после упорного труда, знак ХХ.Х3 превратился в ХХ.83 Чернила, конечно, несколько отличались по цвету, но вышло довольно удачно - ни одной кляксы. Дальше вводился в действие третий член группировки шестилетний сосед Сашка, который до конца не был посвящен в тонкости операции. Он играл отвлекающую роль, так как с такими чистыми небесно-голубыми глазами, он никак не мог вызвать подозрений. По дороге к магазину мы долго объясняли ему весь расклад: сто граммов шоколадных и двести ирисок, что в итоге и должно было составить сумму на чеке. Это оказалось самым трудным моментом в операции и мы даже вспомнили своих нервных учителей. Сашка был откровенно туповат, и как потом оказалось с этим качеством он и прожил всю свою дальнейшую жизнь.
С замиранием сердца, следя за ходом операции от бакалейного отдела, мы стали свидетелями ее полного краха. Бдительная продавщица ничего не подозревающего Сашку взяла за шиворот и, слегка приподняв от пола, поволокла в подсобку. Рты у нас непроизвольно открылись, а когда они закрылись - сработали ноги. После хорошо отработавших ног, чуть отдышавшись, мы подключили мозги - что делать? Этим вопросом мы задались в более раннем возрасте чем, например, Чернышевский или Ленин. Но как я уже отмечал, порядочность - мое врожденное качество, и оно сыграло важную роль в принятом решении - явка с повинной!
Потом был милицейский газик, детская комната милиции и расширенные глаза ее начальника. Ну, это понятно, подделка денежных документов преступным сообществом, где главарю, в  которые я был произведен, было не полных восемь лет. По тем временам это было что-то, и в анналах райотдела милиции я свой след оставил.
А дальше были родители, родители моих сообщников, требующих для меня сурового наказания, за вовлечение их „ангелочков" в противозаконные дела, которые могли подорвать не только авторитет самих родителей, но и экономику хозяйства всей страны. После этого состоялось наказание в стиле ретро: кожа к коже - с одной стороны свиная, с другой моя.
Кроме рубцов, которые впрочем, скоро зажили, в тот день я заимел более важное приобретение в жизненном арсенале: закон преступать нельзя. Я до сих пор остаюсь почти при том же мнении: нарушать нельзя, но обходить иногда можно. Причем это можно делать так, что никому, в том числе и государству хуже не будет. Это ведь на первый взгляд глупых законов полно. А ведь издают их очень умные люди, которые с их помощью могут сделать из дерьма конфетку. Короче - это они заведуют кондитерским отделом нашей страны
Сладкое, в отличие от законов, я до сих пор люблю. В моем творчестве эти два понятия как-то переплелись:
 
В чем счастье? - Кушать сласти,
Иль отпуск на Канарах?
А может в том лишь счастье,
Что не сидишь на нарах?
 
Самообразование
 
Неординарность мышления часто ставила в тупик не только моих родителей, но и учителей. Как-то один из них наивно спросил:
- Что помогает нам видеть этот мир?
- Уши - ответил я.
- ???
- Они не дают шапке сползать на глаза.
Родители поступали проще, когда я их ставил в тупик своими вопросами, они просто ставили меня в угол.
Стоя в углу, я и понял, что самое интересное на Земле - люди. С собаками и кошками мне было все ясно, с их повадками привычками и даже с их размножением. С людьми было все не так - их поведение более непредсказуемо.
Вот тогда я и направил все свои силы и способности на изучение человеческой личности. Все мои игры и проделки имели исследовательский характер. Вы все наверное помните „эффект кошелька"? К пустому кошельку пацаны привязывают нитку, и он вдруг уплывает из под ног человека, увидевшего кошелек и обрадованного неожиданной удаче. Так вот, этим я не занимался, - слишком примитивно. Но принцип - поставить человека в необычную ситуацию, мне нравился.
Наигравшись днем в футбол, пошатавшись пару часов по дворам, я и мои ученики (два-три оболтуса чуть моложе меня), устраивали вечерние развлекательные программы. Привязав на один конец черной нитки пустую консервную банку, а вторую снабдив крючком из проволоки, мы выходили на „охоту" за зеваками и болтунами. Проходя мимо них, я незаметно цеплял крючок за авоську или хлястик будущего испытуемого, и, пройдя несколько метров, тихонько опускал банку на тротуар.
Когда испытуемые продолжали свой путь, то через несколько шагов останавливались, услышав сзади неприятное и громкое скрежетание жестянки об асфальт. Звук сразу же затихал, но после очередных шагов вновь возникал и все повторялось. Так как улицы мы выбирали тихие, то это удваивало эффект. В зависимости от сообразительности это могло продолжаться достаточно долго. После того как причина устанавливалась, шли выражения недовольства, угрозы в темноту и лишь изредка смех. Все это естественно доставляло нам удовольствие, а я фиксировал количество пессимистов и оптимистов.
Еще более увлекательным экспериментом был другой. Брался обычный кирпич, аккуратно заворачивался в оберточную бумагу и перевязывали тесемкой или ленточкой. С упакованным кирпичом мы шли в тот же большой стеклянный магазин, и, улучив момент, оставляли свой „подарок" на прилавке. Сами же рассредоточившись, наблюдали за происходящим.
Продавцы вели себя по-разному. Одни начинали кричать: - Кто забыл сверток? - привлекая внимание и собирая любопытных. Бывали случаи, когда кто-то из покупателей уверял, что это именно он его забыл, и забирал наш „подарок" на ходу радуясь, что он такой тяжелый. Мы на отдалении наблюдали их возмущенные лица, после знакомства с внутренним содержимым свалившейся на них „удачи". Бывало и сами продавцы, незаметно убирали сверток под прилавок и, прошвырнувшись вдоль отдела возвращались, чтобы сначала ощупать содержимое, а потом развернуть. Сам момент разворачивания „подарка" обладал наибольшим эффектом. В основном все смеялись, и мы и они. Всем было весело. А это ведь так здорово когда всем весело, согласитесь.
Каждый раз, играя в такие игры, я пытался поставить себя на место невольных участников эксперимента. И хотя такие игры не имели под собой конкретной, определенной цели, они не раз оказывали мне услугу. Сейчас по реакции человека на какую-либо мелочь, я могу безошибочно определить сущность моих новых знакомых.
Таким образом, к моменту наступления переходного возраста, еще одним значительным приобретением стала моя страсть к исследованию человеческой натуры. Конечно, я не забывал покопаться и в себе, где уже тогда столкнулся с некоторыми противоречиями.
 
Отрывки
 
Дальше часть пронумерованных страниц сгорела в печке. Но, покопавшись, среди перечеркнутых листов, я отыскал черновой вариант концовки:
 
Заканчивая этот небольшой очерк о формировании героя нашего времени, на место которого я нескромно претендую, хочу еще раз обратить внимание на качества, которые он (то есть я) приобрел на самом ответственном участке развития личности:
1.    Порядочность (врожденное)
2.    Ум (приобретенное)
3.    Сомнения (только не в себе)
4.    Находчивость (способность определять, куда ты попал и как из этого выбраться)
5.    Чувство юмора (врождено-приобретенное)
6.    Честность (по обстоятельствам)
 
Вот с таким багажом я приоткрыл дверь во взрослую жизнь и получил от нее сполна. Поэтому я решил не предоставлять на обозрение свои фотографии, дабы не уменьшить ряды моих поклонников, почитателей и последователей.
И еще одно яркое качество, которое я приобрел чуть позже, когда научился прощать - добросердечие.
Люди! Я вас люблю и желаю всем добра!
 
Ну а дальше в соответствии с избранным стилем, должно было следовать то самое стихотворение, которое я прочел сидя у его печки.
Я в очередной раз отложил рукопись. Один листок вылез из общего ряда, и мой глаз зацепился за фразу:
„Мир полон дураков, но они об этом даже не подозревают".
К какому жанру это можно отнести? - подумал я, - умозаключение, предупреждение или что-то иное? А может и не надо все загонять в какой-то формат? В мире всегда есть то, что в установленные правила не влезает, как, например, и сам Снетков...
 
 
P.S. Я по совету Снеткова продолжаю писать, стал местной знаменитостью и выпустил несколько книг. Моя жизнь, как и жизнь народа, понемногу наладилась. У власти теперь новый президент, молодой и вроде не дурак. Но писать я о нем все равно не буду, даже если он меня сам попросит. Только думаю, он не попросит.



1] Горшок - индивидуальное переносное средство для защиты интерьеров. В отличие от памперсов, действующих по принципу - впитать, горшок функционирует по принципу - не расплескать.
---------
* Лепешки - органическое удобрение производимое коровами.
На солнце они быстро покрывающиеся корочками. Отсюда (тогда я так наивно думал), они и имели свое название, - коровьи.



Комментировать (11 Комментарии)
 

2ая часть-Снетков энд компани (продолжение)

Версия для печати Отправить на E-mail
Повести
Автор Аимин Алексей   
01.07.2015 г.
Комментировать (5 Комментарии)
 
  МОИ ЖИЗНЕННЫЕ КОЛЛИЗИИ
 
В этом городке я оказался  по воле судьбы, которая, как я считал, у меня не сложилась.
В Питере у меня осталась двухкомнатная квартира, в которой сейчас живут жена и дочка. Женился я не по любви, а скорее по влюбленности. Выбрал образованную, умную и порядочную девушку. На тот момент она заканчивала педагогический институт, я уже защитился в строительном. Перспективы рисовались радужные: я получаю жилье - строителям сравнительно быстро давали квартиры, жена в лучшем виде воспитывает наших будущих детей. Нам даже устроили комсомольскую свадьбу, что в те времена было очень престижно.
Через год у нас родилась дочь, а через четыре года, помотавшись по общежитиям, мы все же получили свое жилье. Но через несколько лет жизнь стала давать трещины. Ольга, так звали мою жену, работала в школе и числилась в хороших специалистах. Ей прочили место завуча.
Но однажды она пришла домой очень расстроенная. В девятом классе, в котором она была классным руководителем, забеременела юная дебилка. У Ольги были большие неприятности: в советской стране рожать в пятнадцать лет строго запрещалось. В школе, тем более образцовой, сплетни и интриганство процветали, но до этого момента мою жену они не затрагивали. Однако теперь Ольга оказалась в центре внимания. Место завуча она не получила, и вопрос уже стоял о ее членстве в партии. Вот не узрела молодая коммунистка, чем в подворотне соседнего квартала молодежь занимается.
Правда, через год конфликт стал забываться, тем более, что очередная акселератка нарушила моральный кодекс строителя коммунизма и, попав под влияние природных инстинктов, она также последовала заповеди Ветхого завета: „Плодитесь и размножайтесь". В школе вновь начались промывки мозгов и перемалывание костей.
Все эти разборки Ольгой приносились в наш дом, где она с жаром пыталась всей этой грязью заполнить мои сравнительно чистые мозги. Я терпел, и за ужином часто слушал ее в пол уха, думая о своем, почему часто отвечал невпопад. Ольга стала меня обвинять в черствости, твердолобости и других неблаговидных качествах.
Когда-то я пропустил мимо ушей слова руководителя   практики, сорокалетнего доцента, дружески поделившегося со мной: „Ты и представить не можешь, сколько у тебя недостатков, пока не женишься".  Как же он был прав!
Постепенно Ольга из приятной и обаятельной начала превращаться в издерганное, нервное, недовольное всем миром существо. Под любыми предлогами я стал задерживаться на работе. Появились приятели с такими же проблемами и, как следствие, с общим диагнозом: постоянное душевное недомогание. Профилактическое лечение, которое мы применяли было чисто народным и проверенным. После работы мы собирались в небольшом кафе, где и оттягивая встречу со своими половинами. Через какое-то время сравнительно дорогая кафешка была заменена на небольшой пивной зал у станции метро. Обвинения росли как снежный ком, нотации удлинялись и часто заканчивались истерикой. Нарастало и напряжение, которое неизбежно должно было привести к разрыву.
В те времена я еще особо не вдавался в тонкости и просто делил людей на хороших и плохих, на положительных и отрицательных. Уже много позже я узнал об энергетических вампирах, живущих за счет окружающих. Тогда же, приштампованный паспортом к месту жительства и узам брака, ничего не понимал и держался, как мог. Но дальше - больше, жизнь становилась все невыносимее. Ольга, по-видимому, была извращенным вампиром. Переваливая на меня свои и чужие неприятности, она не только сбрасывала всю свою отрицательную энергию, она ее приумножала. Ольга мнила себя великомученицей, и это ей очень нравилось.
Я даже не заметил, как пристрастился к спиртному - дело-то нехитрое. На работе, пошли выговоры и финансовые потери. За спиной уже поговаривали, что долго в этом строительном тресте я не проработаю. С подачи жены отправили на лечение. Не помогло. Кодировался, но тоже ненадолго. Побеседовал с хорошим наркологом, и тот мне приоткрыл глаза:
 - Ты не алкоголик и лечить меня не надо. Необходимо убрать причины, побуждающие идти на тпкое добровольное отключение от жизненных коллизий.
Трезво взвесив ситуацию, я предложил Ольге разъехаться. Она согласилась, так как считала меня потерянным человеком. Я уехал в поселок кирпичного завода, где лет семь стоял заколоченным дом моего деда.
Так в неполные сорок лет я оказался в новом для себя месте, где из знакомых всего-то и были пара ребят (теперь уже мужиков) с которыми я дружил в детские годы, приезжая к деду на каникулы.
Устроившись на работу в одну из строительных контор в райцентре, я каждый день мотался туда на электричке. Впрочем, двадцать минут по железке не шли ни в какое сравнение с целым часом в пути и двумя пересадками в метро в Питере.
Заготовка дров, небольшой ремонт, расчистка участка, успевшего зарасти, и другие мелкие заботы немного отвлекли меня. К тому же к дому прибился мордатый и полосатый котяра который сразу же по-хозяйски взялся за дело: гонял мышей, ворон и даже бродячих собак. За это он требовал уважения, в смысле вознаграждения за проделанную работу. Правда, был он  еще тот ворюга - таскал все, что плохо лежит, даже холодильник пытался открывать. За исследовательский характер я и прозвал его Шмоном или в ласкательном варианте - Шмоня.
Накушавшись  семейным „счастьем", я вел настоящую холостяцкую жизнь и близких знакомств с женщинами не заводил. Как-то само собой вспомнились студенческие потуги на поэтической ниве, стал понемногу писать. Это была моя отдушина.
На втором году новой жизни и произошли события, начало которых было описано выше.
 
 
ПОСЕЩЕНИЕ
 
Следующий контакт со Снетковым у меня произошел через две недели после культпохода к гениям пера. И тоже в выходной. После уборки по дому я собирался сходить в магазин, приготовить что-нибудь перекусить, а потом окунуться в мир дум, слов и домыслов. Но тут услышал стук в дверь. На пороге стоял  Снетков. Он имел растерянный вид, что ему абсолютно не шло.
- Здравствуй, Алекс. Извини, что я к тебе внезапно и без предупреждения.
- Да нет, ничего, вы же меня уже информировали, что это ваша манера ходить в гости без приглашения и я вас ждал.
- Да ну? Ты это серьезно? - он внимательно посмотрел на меня, как бы определяя, шучу я или нет, - И потом, что это за вы?
Он прошел, не раздеваясь, сел на стул, вздохнул и сказал:
- Я пришел посоветоваться. Все-таки ты мне кажешься наиболее здравомыслящим человеком среди моих знакомых.
- Спасибо, - поблагодарил я.
Он пробежал взглядом по стенам, потолку, взглянул на пол. Помолчал и заявил:
- Все-таки хорошо, когда у человека есть свой дом. В нем хоть можно отсидеться, пока у него нет денег.
Я понял, что у него имеется и эта проблема.
- Выпить есть? - спросил он, доставая из кармана кругляк краковской колбасы. - Вот из последнего набора, что на днях на комбинате получил. Из самого последнего...
Я сказал, что это запросто, надо только сходить через два дома к Маньке. Производство хоть и кустарное, но вполне приличное, особенно для своих.
Василь кивнул в знак согласия. Предложив ему раздеться и осмотреться и набросив куртку, я выскочил из дома. Через пятнадцать минут мы уже накрывали стол. Порезав принесенную колбасу, Снетков внимательно изучал старинные граненые стопки, оставшиеся в доме еще от деда. Он явно медлил и разговор не начинал.
Когда в стопки уже было налито, Василь с нескрываемой горечью произнес:
- Есть люди, которые могут совершить небольшую подлость, но только за большие деньги. А есть такие, которые могут сделать большую за маленькие.
И после небольшой паузы заключил:
- Давай, Алекс, за то, чтобы подлецы как можно реже попадались на нашем пути!
Давно забытый вкус копченой колбасы слегка сгладил резкость ядреного самогона, превышающего по градусам водку раза в полтора.
- Хорош первачок у Маньки, - сказал Снетков.
- Да она и сама ничего.
- Познакомишь при случае.
- А не побоишься? Она у нас не только ядреная, но и прилипчивая, в смысле - влюбчивая. Из-за чего и сердце уже сколько раз разбивала.
- Ах, да ты ж еще не знаешь, что я лучший специалист по склейке разбитых сердец. Веришь?
- Верю.
 Я понимал, что весь этот разговор всего лишь прелюдия. Он снова плеснул в стопки и, не дожидаясь, выпил.
- Подставили меня, Алекс, крепко подставили, под статью. Дернуло меня за язык директору в глаза сказать, что он ворюга и, что из-за таких как он государство разваливается. И вот тебе наша хваленая гласность!
Снетков встал, подошел к трюмо, высунул язык и изрек:
- Как говорил мой прадед: подойди к зеркалу, высунь язык и посмотри на своего врага.
После этого слегка театрального пролога Снетков вновь сел к столу и поведал мне, что за свои „подвиги". В лучшем случае отделается статьей в трудовой книжке. И это только при условии, что он сразу исчезнет из города и заткнет свой рот, а если нет, то статья уже будет уголовной. Закончил он свой  рассказ довольно резко:
- Боятся, сволочи, я ведь все их ходы знаю. Вагонами воруют, коммунисты сраные! Но у них же везде свои члены - круговая порука.
Послышался стук в дверь, и через пару секунд на пороге показалась нарядная Манька. Она кинула оценивающий взгляд на моего гостя.
- Вот и наша Маня, - представил я. - А это Василь Петрович Снетков.
- Зачем же так официально, - заметил он, - для таких приятных дам я просто Василь.
Манька не избалованная приятными словами, вспыхнув, защебетала:
- Я вот соседушка дорогой, хотела тебе огурчиков на закуску дать, а тебя и след простыл. Сказал, что гость у тебя видный, и бегом. Ну, я себе думаю, гость-то видный, а хорошей закуски нет. А лучшей закуски, чем огурцы, к моей продукции быть не может. Они же родные, вода-то и на полив, и на засол, и на бражку из одного колодца идет.
Зная, что этот монолог может не закончиться очень долго, я взял миску с огурцами и, оттеснив Маньку к двери, тихо сказал:
 - Мань, спасибо за огурцы, но, понимаешь, разговор у нас очень серьезный, извини, в следующий раз обязательно посидим и поговорим.
Недовольная Манька сунула мне еще одну бутылку, захваченную на всякий случай, и шепнула:
- Потом рассчитаешься. - Она выглянула из-за моего плеча и вместо прощания вновь защебетала:
- А вы к нам захаживайте, захаживайте, Василь Петрович, а то мой сосед живет здесь один как сыч, всего второй раз за год ко мне и заглянул.
Проводив Маньку, я вернулся в комнату. Снетков тем временем надкусил хрусткий огурец и своим обычным тоном выдал экспромт:
 
Огурчик просто вери матч -
Закуска к легкому вину „Первач"!
 
Откусив еще раз, он посмотрел на меня:
- А ты здесь Алекс хорошо устроился, „винцо" понимаешь, отменное, закуску на дом приносят, да и обслуживающий персонал будьте нате. Я бы здесь пожил, ей-богу пожил.
Мы вернулись к прерванному разговору.
- А как же народный контроль, партийная организация, профсоюзы?
Он взглянул на меня так, что мне стало неудобно, и ответил в свойственной ему манере:
- Электрофикация всей страны закончилась полной победой - всем стало все до лампочки! Да и хватит об этом. Лучше посоветовал бы чего.
Я предложил помочь устроиться на кирпичный завод, где один из моих друзей детства занимал не самый последний пост. Хотя бы в охрану с его характером  борца с хищениями и воровством он непременно туда подойдет. Что касается жилья, то может пока пожить у меня.
- Нет, - сказал Снетков, - не могу я так злоупотреблять твоим гостеприимством. Тебе, как пишущему человеку одиночество и покой - необходимы.
Я с некоторым удивлением взглянул на него.
- По себе знаю, - добавил он. И мы оба рассмеялись.
 
 
БЛИЗКОЕ ОКРУЖЕНИЕ
 
Дом моего деда находился на окраине поселка. Он был не большой и не маленький. Сначала, в сороковом, за год до начала войны, дед построился на соседнем участке, но тот сгорел, вернее, его сожгли. При отступлении наших войск, в неразберихе, некоторые приказы выполнялись буквально, а тут вдруг по радио прозвучал призыв: врагу ничего не оставлять. Местные власти перед отбытием в тыл поручили каждому активисту, уходящему в партизаны, сжечь свой дом и два соседних. Сосед моего деда Егор выполнил приказ, но не полностью - свой дом почему-то оставил. Сколько себя помню, дед до самой смерти материл этого Егора. Хорошо, что тот, предвидя разборки, затерялся на просторах необъятной родины, а то неизвестно, чем бы это все кончилось.
Однако участок был не хуже прежнего. Дом стоял на самом высоком месте, на краю глубокого оврага, уходящего к реке. Его окружало еще два десятка домов тоже послевоенного времени. Половина из них уже давно превратилась в дачи, так как дети и внуки тех, кто когда-то здесь строился, перебрались в города, другие же переселились в благоустроенные квартиры в центре поселка.
Градообразующим предприятием в поселке был кирпичный завод, построенный еще до революции. Большая часть здешнего населения там и работала. Остальные - на железной дороге, в близлежащих пионерских лагерях и воинских частях. Некоторые работали в райцентре, куда, как и я, добирались на электричке.
В поселке функционировали школа, почтовое отделение, Дом культуры, пяток магазинов, и любимые места местных мужиков - столовая с буфетом и пивной павильончик, куда при полной загрузке могло втиснуться всего десяток жаждущих. По периметру небольшой стекляшки были стоячие места, и посидеть там было не на чем. По определению моего покойного деда - забегаловка.
Кроме этого достопримечательностей в поселке было три: гранитный бюст героя гражданской войны и двое местных жителей претендующих на бюсты, но пока представленных в полный рост, - Пашка Ветрогон и Чекуха.
Пашка был известен тем, что по выходным и по праздникам зимой и летом в любую погоду ходил босиком с гармонью по поселку и распевал матерные частушки, в которых он обещал кому-то окошко разбить, кому-то ребенка сделать, а очередной теще - снять штаны и показать все как есть.
Чекуха целыми днями бродил по поселку и просил у всех по двадцать копеек. Его старались обойти стороной, а если не удавалось, то хотя бы отвернуться. Но не тут-то было, Чекуха обгонял беглецов и заявлял:
- Слышь? Ты зря отворачиваешься, я тебя не только в лицо знаю.
Все жители поселка знали и его неизменный тост: „С доброй душой!" - других тостов он не признавал и вообще был немногословен.
Чуть менее известными личностями, были два неразлучных мужичка раннего пенсионного возраста, чаще других упоминаемые в местных сводках, - Горыныч и Гладиатор.
Но все это было в центре поселка, куда я выходил редко. Моими соседями были десяток пенсионеров, Манька со своим сыном Вовкой и подполковник в отставке, которого местное население сразу повысило в звании, произведя в полковники, скорее всего из-за более легкого произношения. Полковник несколько раз заходил ко мне с неизменной поллитровкой, пытаясь наладить контакт по части культурного досуга и с навязчивыми разговорами о политической роли Советской Армии в стране и в мире. Первого же посещения мне хватило, чтобы понять: он прошел весь путь от сперматозоида до полковника строевым шагом и его мозги до сих пор маршируют.
Манька занимала активную жизненную позицию в части поисков личного счастья и заработка. Потому за неимением времени на поведение сына-пятиклассника смотрела сквозь пальцы. Вовка был белобрысым, хулиганистым и довольно любознательным мальчуганом. Учиться он не любил, но был склонен к философии:
- Нормальные люди задают вопросы, на которые не знают ответа. А ненормальные, знают ответ, но все спрашивают, спрашивают и спрашивают- это наши учителя.
Вовка частенько заглядывал ко мне и рассказывал местные новости. Он знал, что ему непременно что-нибудь отколется. Манька поощряла наше приятельство - образованные люди плохому не научат. Меня она считала образованным, но немного не в себе, так как я не обращал внимания на ее пышные прелести и многозначительные намеки.
Вот в таком окружении и протекала моя жизнь, вошедшая после семейных передряг в спокойное русло.
 
 
ОБУСТРОЙСТВО
 
Прошло две недели, и все решилось само собой. Похоже, Снетков был ко всему и везунчиком. Несмотря на не очень лестную характеристику, охранником на завод его взяли. А еще приезжали мои соседи, у которых третий год пустовал дом. Опасаясь появившихся в поселке бомжей, они согласились пустить на временное жительство моего протеже без какой-либо платы. Условия были простыми: охрана, порядок в доме и восстановление запаса дров.
Снетков пришел в восторг:
- Я бы в таких хоромах согласился до самой смерти прожить!
- А сколько же ты лет себе отмерил?
- Я так решил, что мне вполне хватит и ста. Вопрос в другом: хватит ли мне на это здоровья?
Меня всегда удивляла способность Снеткова дать быстрый и четкий ответ, в то же время без особой конкретности. Это мне напомнило Сократа. Однажды на вопрос одного из учеников, жениться ему или нет, мудрец ответил: „Как бы ты ни поступил, все равно будешь жалеть".
На следующий день состоялся переезд. На дворе уже был декабрь, и первое, что нас интересовало, это печь и плита. Снетков со знанием дела провел внешний и внутренний осмотр, после чего сделал официальное заключение: отопительные агрегаты находятся во вполне удовлетворительном состоянии.
Мы быстро распределили обязанности: Василь идет за дровами и занимается растопкой плиты, а я тем временем - за водой. Через десять минут подойдя к дому с двумя полными ведрами, я увидел открытую дверь. Войдя в дом, я уже ничего не видел, кроме дыма.
- Тяги нет, - сообщила голосом Снеткова еле просматривающаяся фигура, - видимо, труба промерзла. Но я знаю, что надо делать в таких случаях.
В коридоре в углу лежали журналы, привезенные хозяевами для растопки. Снетков покопался в этой макулатуре и вынул какой-то журнал:
- Вот! То что надо! - он показал мне юбилейный номер журнала „Коммунист" за октябрь 1977 года.
Мы направились во двор, приставили к стене пятиметровую лестницу, и через минуту Василь был на коньке.
- Учись, студент, - бодро заявил он, поджигая несколько страниц. Подождав, пока разгорится, он бросил их в трубу. - Сейчас протянет!
 Однако и после еще двух попыток ничего не произошло. Василь поджег обложку. Она медленно, как бы нехотя, занялась синеватым пламенем. И вновь без какого-либо результата.
Тут терпение Снеткова лопнуло, и он заглянул в трубу. В тот же момент столб сажи и дыма рванул вверх. Василь машинально дернулся, и скатился с крыши в сугроб.
Все это произошло так быстро, что я не успел даже испугаться. Картина была контрастной: в белом чистом снегу сидел негр с абсолютно славянской внешностью и читал мне нотацию.
- Твою маму! От этих гребаных коммунистов одна подлость! Предупреждать надо, что весь дом марксисткими идеями пропитан!
- Ой! А кто это там? - у калитки с выпученными глазами стояла Манька.
- Домовой из трубы выскочил, Василь Петровичем зовут, - пошутил я.
- Врет!  Нагло врет! - Снетков уже сообразил, на кого он похож. - Рекомендуюсь: Абрам Петрович Ганнибал! - и стал выбираться из сугроба, бормоча что-то про подлости коммунистов и про баню, в которую он только вчера сходил.
- Может, полечить кого надо? У меня отличное средство есть, и для примочек, и для растираний, и для полосканий. Дешево и сердито.
- Уже оценили, - сказал Снетков, растирая снегом черное лицо. - Часа через два заходите. Я сначала сам над собой поколдую, а потом буду готов и к вашим процедурам.
- Так я уж и зайду, - по-деревенски кокетливо резюмировала Манька. - На новоселье.
Я кивнул. Снетков тоже. И Манька, довольная что ей улыбается провести время в такой веселой компании, поспешила к себе.
Через час в доме стало теплее. Задымленность ушла. Василь просветил меня, что за час топки русской печи воздух в доме меняется тридцать раз и что печное отопление, не считая мелких неприятных моментов, самое лучшее из всех придуманных человечеством. Ему пришлось помыть голову под рукомойником, куда я подливал теплую воду, согретую на плите. Прихрамывая на ушибленную ногу, Снетков направился к зеркалу, пригладил свою вздыбленную шевелюру, внимательно осмотрел себя, поворачивая голову то вправо, то влево. Найдя свой вид вполне достойным, разминая ногу, он веско произнес:
- Временная неудача лучше временной удачи - так утверждали древние греки, и я с ними полностью согласен.
Я тоже подошел к зеркалу. Снетков, наблюдая за мной, продолжил:
- Умное выражение лица достигается постоянными тренировками ума, а не лица перед зеркалом.
- Тоже древние греки сказали?
- Да нет, это уже я тебе говорю: с тобой в смысле воспитания и  образования еще работать и работать надо!
- А не отправить ли тебя в баню вместе с Маней? Нет, ну и нажил я себе соседа...
Снетков улыбался. Он подбросил несколько поленьев в печь и занялся разборкой вещей. Все свое имущество новосел привез в сумке и чемодане. Сумку он вообще не открывал, и я понял, что именно там находится самое ценное. Но как повелось с нашей первой встречи, я не стал подгонять события.
 
 
НОВОСЕЛЬЕ
 
Я принес все, что у меня было к столу: картошку, хлеб, банку тушенки и бутылку самогона, которую в прошлый раз оставила Манька.
Через 15 минут картошка на плите уже звонко булькала.
- Бульба в первоначальном значении - водяной пузырь - блеснул своими познаниями я.
- Консервы изобрели французы при  Наполеоне перед походом на  Россию. - отпарировал  Снетков.
Открыли тушенку. Там действительно была тушенка. Я рассказал Снеткову, как однажды на улице купил по рублю пару банок солдатской тушенки. Банки были без этикеток и испачканы в солидоле, торгаш утверждал - с военных складов из стратегических запасов. Принес домой, обтер, открыл, а там оказался зеленый горошек.
- Во! До чего народ у нас смекалистый и доверчивый тоже. Всего и дел: снять бумажную этикетку, мазнуть солидолом и зеленый горошек по 12 копеек превращается в целковый. Банок-то много было?
- Коробок шесть.
- Хорошо вы его приподняли. Но помяни мое слово: то ли еще будет. Я же чую - грядут большие перемены, не одного из нас еще разденут! - и услышав шаги обрадовался: - Кажется, ко мне гости - не заперто!
Я понял, что Василь уже вошел в роль хозяина.
На пороге показалась Манька, а за ней следом вынырнул Вовка в надвинутой на глаза шапке.
- А где негр? - оглядывая нас, спросил он.
- Он уехал, - нашелся я, - сказал, холодно тут у вас, здесь только такие, как Вовка, и могут выжить.
- Мамка, опять врешь? А меня всегда за вранье ругаешь.
- Действительно, несправедливость, - вступил в разговор Снетков, - ну ничего, дружок, вот-вот демократия наступит, тогда говори все что хочешь, хоть в три короба ври, и ничего тебе за это не будет.
Он протянул Вовке руку:
- Ну будем знакомы  - Василь Петрович, но только для тебя - дядя Вася.
- Вовка, - чуть замявшись, ответил малец и уже более твердым голосом добавил: - Трегубов.
- Вот, - сняв с него шапку и пригладив волосы на макушке, сказала Манька, - мое произведение. Решила познакомить. А то ведь все равно вокруг вашего дома будет крутиться, любопытный, да и скучно ему, почитай, один на нашем отшибе.
- Ну, я пошел, - по-деловому осмотрев стол и поняв, что там ничего интересного, заявил Вовка, - ребята ждут.
Манька вынула из сумки запотевший пакет с пирожками, достала два и сунула ему. Вовка выскользнул за дверь.
Манька выставила на стол огурчики, сало и семисотграммовую бутылку водки „Сминофф". Снетков повертел ее в руках, безуспешно попытался прочесть английские надписи и поставил на место:
- Любой мало-мальски образованный человек знает, как очистить грязную воду от всяческой заразы - надо превратить ее в спирт. Сразу видно, что Маня у нас человек технически грамотный, за что с нашей стороны ей большое уважение.
Манька, сроду не слышавшая таких умных речей, слегка зарделась, что на нее было непохоже. Видимо, в душе ее происходило очередное зарождение чувств.
И тут Снетков достал из своей сумки бутылку шампанского.
- Вот, к празднику приготовил, но по такому случаю... Тем более, что Новый год в моей жизни бывает все же чаще, чем новоселье.
На мои легкие возражения Снетков, войдя в раж, и продолжая производить впечатление, заявил:
- Вино в расшифровке: высший институт народного образования, и у нас все хотят его получить - так сильна у нашего народа тяга к просвещению. Но не один же предмет все время изучать, - он кивнул на Манькину бутылку, - познания надо расширять и разнообразить.
Дальше все пошло обстоятельно и весело. Я уже успел заметить, что там, где заправлял Снетков, все становилось просто и ясно. Василь галантно ухаживал за Манькой, восхищенно принимавшей его комплименты. Под картошку и огурчики налили уже крепкого.
- Ну как? - спросила Манька, намереваясь узнать качество своего первача. Задержав дыхание и помахав на свой рот, Снетков заявил:
- Сейчас желудок что-нибудь скажет, и я вам переведу. Потом он взглянул на Маню и провозгласил:
- Ну, хороша!
Двусмысленность выражения легко читалась.
Манька смеялась весело и натурально. Разгоряченная, она и впрямь была хороша. Снетков продолжал рассыпать комплименты, а я смотрел на них, и мне было хорошо. Может, это Манькино „лекарство" так подействовало, а может, окружение... Впрочем, какая разница - было хорошо, и все тут.
Поначалу я тоже участвовал в разговоре, рассказал пару анекдотов, как мне казалось, к месту. Но мое красноречие гасло на фоне искрометного юмора Снеткова. Я пересел на диван, где потихоньку, разомлев от тепла, придремывал. Да и усталость после трудовой недели одолела. Поэтому как развивались события дальше, могу только лишь догадываться. Конечно, можно было бы для пущего интереса много чего напридумывать, но мое кредо - писать лишь о том, что я видел собственными глазами и слышал собственными ушами. Поэтому честно скажу, что новоселье для меня закончилось на не очень мягком и запыленном диване в каком-то закутке и это меня совершенно не трогало.
 
 
ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ
 
После переезда наше общение со Снетковым стало постоянным. Постепенно стали вырисовываться черты характера и жизненные принципы Василя.
Внешне Снетков ничем не выделялся - ни ростом, ни красотой. Да и вообще к своему внешнему виду он относился пренебрежительно, но брюки у него всегда были выглажены, а ботинки блестели. Эту особенность своего гардероба он мне объяснял так:
- Моя верхняя половина, Алекс, значительно превосходит нижнюю; приличная шевелюра, приятный взгляд, обворожительная улыбка - все это притягивает. взор. Но это только тех, кто начинает осмотр сверху. А чтобы не смазать впечатление у тех, кто начинает осмотр снизу, приходится нижнюю часть держать в образцовом порядке.
 
Зная неуживчивый характер и оригинальное отношение к работе, через несколько дней я поинтересовался у Снеткова, как прошли первые дежурства на новом посту.
- С одной стороны, работа почти бесполезная, а с другой, вроде и нет. Мы оберегаем социалистическую собственность от внешнего посягательства, в то же время не можем защитить ее от внутреннего. Знаешь, какой основной девиз у работников завода?
Я отрицательно мотнул головой.
- Ты здесь хозяин, а не гость - не взял доску, возьми хоть гвоздь! Вот эти гвозди меня и заставляют отбирать у работяг; я их сдаю на склад, а потом их главный кладовщик по официальному пропуску шефу на строительство дачи отпускает. Однако ж производство работает хоть бы что. Потому что эти гвозди либо были заказаны с учетом, что пойдут налево, либо в каждую доску на один гвоздь меньше забьют. Схема отработана годами и десятилетиями.
Ну а если внешнюю сторону смотреть - не будь охраны, охотников до гвоздей уйма бы набежала. Так что поработаю пока, коллектив вроде неплохой, столовая дешевая, зарплата не меньше моей прежней будет. Опять же - спецодежду выдали теплую. Да и с Трезором подружился - лучший мой напарник теперь. Хороший пес, один недостаток - верит людям.
- А мой Шмон никогда мне не верит, что мне ему нечего дать,  он лично проверяет и сумки и холодильник.
- Не дурак он у тебя, не дурак... Вам, я вижу, не скучно. Если честно - очень не люблю дураков. А они вот на меня просто косяками прут. Что удивительно - особенно много их среди начальства. Вот я иногда их подставляю так, что их дурость напоказ.
- Опасный ты человек, Василь...
- Во-во, - засмеялся он, - дурак первым замечает, что много умных развелось.
Я пропустил этот выпад, не желая вступать в словесную дуэль.
 
К теме дураков мы вернулись через пару дней. Как бы невзначай ее начал  Василь:
- Долгое время для меня было большой загадкой, как они в начальничьи кресла пробираются. Хотя чего тут удивляться - наша система к этому располагает.
- Но они же вроде как все с образованием, и по идее, не должны быть тупыми.
- Даже обезьяна способна к подражанию. А дурак все же человек. У нас в стране важнее ума что? - верность и преданность идеалам. Таким везде помогают, даже в тех же институтах и университетах, там ведь тоже партейцы управляют. Ум предполагает пытливость. Пытливость - лишние вопросы. А кому это надо? Помнишь строчку из революционной песни: «И как один умрем в борьбе за это». У нас один умник в институте спросил, за что конкретно ему помирать предлагают.
- И что потом?
- Потом этого студентика никто не видел, домой без диплома отправили. И вообще у дураков с корочками больше шансов сделать карьеру. Они, как правило, дальше своего носа не видят. Помнишь, как Ходжа Насреддин своим упрямым ишаком управлял? На прутике держал пучок травы перед носом: прутик влево - ишак влево, прутик вправо - ишак вправо.
- Все равно руководителю образование необходимо.
- Ты, Алекс, считаешь, что образованный дурак лучше, чем необразованный? Здесь-то и кроется причина нашего экономического и политического развала. Дипломированный дурак - это не только затраты на обучение, но и огромные расходы на его непредсказуемые действия. Чем выше сидит дурак, тем страшнее последствия.
Возразить было нечего. Я мысленно перебрал всех своих бывших начальников. Вывод получился неутешительный. Василь был стопроцентно прав, и я решил „дурацкую" тему не развивать, Снетков тоже переключился на другую тему.
Мне нравилось, что Снетков не упирался в каком-либо одном вопросе, предпочитая накопить аргументы и продолжить спор позже. У нас вообще оказалось довольно много схожего. Главным достоинством моего приятеля был его житейский философский ум. Аеще Василь был отменным импровизатором, умел не только поставить какой-то заковыристый вопрос, но и сам на него с блеском ответить.
 
 
БУДНИ
 
Все постепенно входило в свою колею. Мне-то было не привыкать, я уже вторую зиму коротал в таких условиях, а Снеткову приходилось приноравливаться. Но он не жаловался и похоже был доволен своей жизнью.
От предложения в самые холода пожить на одной жилплощади он отказался. Мои доводы относительно экономии топлива не принимались. Думаю, такие намеки уже поступали ему и от Мани, но Снетков предпочитал свободу и одиночество, и я догадался для чего.
Мне импонировала такая скромность. С объявлением гласности из всех щелей полезли новоявленные писатели и поэты от а-ля Есенин до а-ля Барков. Но у Василя никакого а-ля не должно было быть, слишком оригинален был мой новый сосед. А главное, в отличие от большинства доморощенных писак он не жаждал славы.
Однажды я зашел справиться о его здоровье, он немного простыл, а заодно спросить, не надо ли ему чего привезти из города. Дверь, как всегда, была открыта. Снетков сидел на диване, просматривал какие-то записи. Пытаясь скрыть свою заинтересованность, спросил безразличным тоном:
- Что-нибудь свеженькое?
- Если бы свеженькое... - не выходя из задумчивости, произнес Василь.
Я все-таки растормошил его и попросил прочесть хотя бы пару строк.
- Хорошо, - сказал он, встал и с выражением продекламировал:
 
Мне подарила курица яйцо,
Я съел, и в задней части загудело,
Тогда я плюнул ей в куриное лицо,
Что, впрочем, мало за такое дело!
 
После чего он выразительно поклонился и посмотрел на меня, ожидая реакцию.
- Здорово! - сказал я, - только вот насчет лица как-то...
- А ты хочешь сказать, у курицы морда что ли? - тоже мне критик нашелся. И вообще, я пишу не для таких...
- А для кого же?
- Для потомков! Они будут образованнее, культурнее и с большим, нежели у тебя Алекс кругозором. А такие, как ты критики с поселковыми замашками входят без стука и вдохновение отпугивают.
В этот момент скрипнула дверь, ввалился весь запорошенный снегом Вовка. Не здороваясь, он бухнул на стол бутылку молока.
- Вот, мамка от соседской козы передала.
- Так, понятно. Коза мамке передала молока для меня, и ты мне принес. Я правильно понял? - на полном серьезе спросил Снетков.
Вовка опешил.
- Да нет, - прокручивая в голове вопрос, промямлил он, - молоко козье, а передала мамка.
- Не обращай внимания, - успокоил я  Вовку, - ему тут уже курица яйцо подарила, так пусть уж и коза молоко передаст до кучи.
Снетков, внешне не реагируя на иронию и как бы игнорируя мое присутствие, переключил внимание на нового гостя:
- Как дела у нашей смены в школе? Умнеешь потихоньку?
- Нет, - печально сообщила наша будущая смена.
- Это почему?
- Училка у нас тупая.
- А чего ж вы ее сами не учите, не подтягиваете, не воспитываете?
- Пусть ее директор воспитывает. Он ее каждый день к себе в кабинет вызывает и там воспитывает, она всегда красная и растрепанная оттуда выходит.
- Если красная и растрепанная, то ты, Вовка, возможно, года три ее не увидишь. Глядишь, восьмой класс без ее дурного влияния успеешь закончить, - заключил Снетков.
- Врете вы все! - сказал Вовка и выскочил на улицу.
Василь взял со стола бутылку:
- Будешь?
- Тебе же прислали. Завтра я еще меду привезу, лечить тебя надо, а то про учительниц плохо думаешь.
- Опять гости, - Снетков услышал скрип двери, - ну и квартирку ты мне нашел, здесь не только поболеть, помереть спокойно не дадут.
- Здравия желаю! - прозвучал с порога строевой голос полковника. Он был в офицерском бушлате и военной шапке-ушанке без кокарды.
 - Слышал, ты Василь болеешь? Вот я тут лекарство принес, - и вынул из внутреннего кармана бутылку русской.
Зная, что это кончится разговорами о доблестной Советской Армии и воспоминаниями полковника о своих боевых подвигах, я сослался на дела и начал прощаться, пожелав им приятно провести вечер.
- Я верю в твою искренность, - Снетков осуждающе посмотрел на меня, но удерживать не стал.
 
 
ОТСТУПЛЕНИЕ № 1
 
По мере общения я постепенно узнавал о прошлом Снеткова. Как он сам сказал, образование у него было „среднее-специальное, но без диплома". На преддипломной практике „вляпался" в какую-то историю, где он само собой стоял за правду и справедливость. Начались разборки. Особенно возникал комсомольский секретарь, которого Снетков охарактеризовал так: „Линии жизни и судьбы на его ладони сливались в одну, которая четко совпадала с линией партии".
На защиту Василя встала „ комсомолка, спортсменка, и, наконец, красавица" Зоя Бессмертнова. Предлагала взять его на поруки. „Но это все были бредни - просто в меня втюрилась"- пояснил Снетков
 Он не хотел вдаваться в подробности той истории, но как я понял, уже тогда Снетков вошел в разряд людей не умеющих приспосабливаться, да и не стремящихся к этому.
Зоя все же взяла его на поруки, вернее, он взял ее на руки и отнес в ЗАГС. Они уехали в областной центр и устроились на завод.
Сначала жили спокойно. Но Зоя была умная и активная, порой даже чересчур. Решив сделать карьеру на идеологическом фронте, она с отличием окончила высшую партийную школу. Все чаще их разговоры переходили в плоскость марксистко-ленинской философии, с уклоном в ее ленинскую ветвь, для которой Снетков придумал свое название - „ленинский сук".  И у плиты и в кровати Зоя просто сыпала цитатами из классиков коммунизма. Снеткову это надоело и он тоже покопался в этой белиберде, где сразу же натолкнулся на ряд несоответствий. Тогда он копнул глубже и нашел, где собака зарыта.
, Однажды, когда жена довела его до белого каления, он заявил:
- Вся эта революция - месть царю за еврейские погромы внуками тех, кого громили. Они пришли и заменили народовольцев, спрятавшись в подполье и выжидая подходящий момент. Момент наступил и чтобы про это никто не догадался об этой мести, в последний момент Ленина вытащили из  Разлива где он скрывался. Ленин хоть и трусоват был - одних псевдонимов больше ста имел, - все же из-за непомерного тщеславия согласился. А еще вождь мирового пролетариата был отменным плагиатором, свои перлы „Россия колосс на глиняных ногах" и, „Учиться, учиться и учиться" у французских демократов тиснул.
Зоя впала в истерику на целую неделю.
Василь из дома ушел. Позже попытался было забрать пятилетнего сына, но под угрозой жены сдать его за антипартийную пропаганду куда следует, отступил. Зоя принципиально отказалась от алиментов, заявив, что его деньги будут пахнуть идейной отравой, и на пользу сыну не пойдут.
Через несколько лет, „будучи  в здравом уме", Василь снова решил завести семью. Его приятель расхваливал семейную жизнь со своей „дурочкой" - так он ласково называл жену, которая слушала его, раскрыв рот. Василю было за тридцать, неприкаянность надоела. По словам Снеткова, это было в последний раз, когда он пошел на поводу у общества: Галя обладала всеми внешними прелестями и достаточно покладистым характером. Она не очень сильно приставала с разговорами, больше напирала на супружеский долг. За день они всего два-три раза перекидывались словами.
Но дальнейшее Снетков пояснил в своем стиле:
„В отличие от людей, которые мучились ночными кошмарами, мне вполне хватало дневных".
Через два с половиной года Василь дал деру из этой, как он сказал, „берлоги невежества". Там он тоже оставил все: и небольшую квартирку, и большеголового мальчугана со своей довольно редкой фамилией. Василь подвел итог этого супружества так:
- После свадьбы я был счастлив почти месяц, а после развода года полтора.
На все эти житейские темы я раскрутил Василя, намекая на Манькину симпатию к нему. А когда упомянул ее кулинарные способности, тут же получил разъяснение:
- Ты за Маньку не беспокойся, женщина, умеющая готовить, всегда найдет мужика, который умеет есть.
По вопросу брака позиция у него была своеобразная:
- Две попытки я уже использовал, а третью, финальную, приберегаю на очень крайний случай, когда уже выхода не будет. Да и чего ты пристал! Хочешь, чтоб я ходил по дому, как призрак, и бренчал супружескими цепями?!
И он изобразил из себя призрака окутанного цепями. Но с его фигурой это больше смахивало на насильника, бредущего на каторжные работы.
 
 
ПРАЗДНИКИ
(преддверие)
 
Совместными усилиями мы поставили Василя на ноги. Через три дня он уже бодро шагал на работу. А до Нового года оставалось всего пять дней.
У Снеткова было свойство притягивать к себе людей. Каждый видел в нем своего человека, и все наше окружение стало одолевать его вопросами о празднике в нашем закутке.
Вечерком Василь заглянул ко мне:
- Слышь, Алекс, тут местное общество вяжется с празднованием Нового года. А я же в доме не хозяин, и так уже все эти посетители порог стоптали. Чую, пора заканчивать с панибратством, но ведь не резко же, Неудобно... Как ты смотришь, чтоб у тебя организоваться? Тут еще Юрка Гвоздев позвонил, ты же понимаешь, что нашему революционеру ни с кем не по пути, кроме нас. Кстати, ты произвел на него хорошее впечатление, хочет почитать тебе что-нибудь свое.
Я прикинул в уме, что будет человек шесть, а с Вовкой и котом - восемь, приличная компания. А где взять посуду? И кто ее будет мыть? Видя мои колебания, Снетков добавил:
- У Нового года есть особенность: он как до нас приходил, так будет приходить и после нас, но игнорировать его приход только по этой причине не стоит. Так что принимай вызов, мы поможем.
Честно скажу, отказать ему в чем-либо было невозможно.
- Ну что ж, - сказал я, - надо начинать готовиться; как говорил Владимир Ильич - не откладывай на завтра, что можешь сделать сегодня.
- Лабуле
- Что?
 
- Для не образованных поясняю: это затрепанное выражение вождь мирового пролетариата сдул у французского публициста Лабуле.
Снеткову можно было верить. Я уже как-то проверил его удивительную память. Как-то он процитировал Сенеку: „У кого что болит, тот о том, естественно, и говорит". Я не поленился заглянуть в энциклопедию. Там слово естественно действительно присутствовало.
Через пару дней я зашел к Василю определиться с составом участников и решить, по сколько скидываемся.
- Мыслями мне делиться легче, чем деньгами, - сказал он со вздохом и полез в свой тощий кошелек.
Праздничная компания получилась достаточно разношерстной, но в этом Снетков нашел некий глубинный смысл:
- Надо, надо нашей творческой интеллигенции общаться с народом, иначе невозможно писать для него.
К творческой интеллигенции он относил себя, меня и Юру Гвоздев. За народ выступали полковник, Манька и ее подруга Светка. Вовочка был запасным гостем, а кот Шмон сам по себе - не народ и не гость.
 
 
ПРАЗДНИК
(начало)
 
До Нового года оставалось меньше трех часов. Манька со Светкой, долговязой пергидрольной блондинкой неопределенного возраста, суетились вокруг стола. Я нарезал хлеб. На плите тушилась картошка с мясом. Между плитой и столом курсировал обалдевший от запахов и  наплыва гостей  Шмон.
В дом ввалились представители интеллигенции Гвоздев и  Снетков. Снетков потянул носом и выдал:
- Древние говорили так: рано приходящим - слюни, поздно приходящим - кости. Придется поглотать слюни.
Он сбросил пальто, взял из рук стоявшего столбом Гвоздева торт и шампанское и приступил к представлению:
- Дамы и господа, наш гость, знаменитый пока только в пределах нашего района поэт Юрий Гвоздев. А это вот, Юра, первая красавица нашего отшиба Маня, - он дружески хлопнул ее по мягкому месту, - и богиня телефонной связи Света. Ну а Алекса, критика и буквоеда, ты уже знаешь.
Шмон подозрительно обнюхал штанины Гвоздева, чувствуя в нем чужака, с явным намерением превратить его в местного. Зная подлые замашки своего кота, я сунул ему под нос кусочек колбасы и приоткрыл дверь. Шмон чуть не попал под ноги ввалившемуся полковнику. Ради праздника он надел папаху, на что Василь мне на ухо глубокомысленно заметил:
- Не понимаю, какой резон было снимать шкуру с одного барана и надевать на другого.
Полковник принес мандарины, водку и чахловатый букетик, который, смущаясь, вручил Мане. Все на нашей окраине знали о неразделенной страсти полковника.
Сбор был полным. Вовку не без труда Маня сбагрила невестке, жившей в центре поселка. Снетков рассадил всех по своему усмотрению: Светку сГвоздевым, Маньку меж собой и полковником, меня поближе к двери, видимо, чтобы шустрее бегал на кухню.
Проводили старый год и налегли на закуски. Гвоздев не уставал подкладывать в свою тарелку грибы.
- Это Светкины, - пояснила Маня, - ее турки.
- Я и названия такого не знаю, - удивился Гвоздев и задал глупый вопрос: - А они съедобные?
- Все грибы съедобные, но некоторые едят только один раз в жизни, - подколол Снетков.
Юра глуповато заулыбался и бросил заинтересованный взгляд на Светку. Снетков выдал в тему:
 
Новый год придет к субботе.
Что несет? Одно лишь знаем:
Клюква будет на болоте
Да грибов насобираем!
 
Такую уверенность в выживании народ встретил с одобрением. Дружно выпили под грибы и за грибы.
Старый год уходил пока еще в совсем недалекое прошлое.
 
 
ПРАЗДНИК
(продолжение)
 
На экране телевизора возник меченый лик первого и, как потом оказалось, последнего президента СССР. В который уж раз он предложил искать консенсус и порадовал нас тем, что глубоко удовлетворен. Правда, для большинства населения страны такое заявление было не совсем ясным: президент четко не уточнял, где и при каких обстоятельствах наступило это самое удовлетворение.
Полковник эффектно открыл шампанское. Создавалось впечатление, что откупоривание бутылок входило в программу подготовки защитников отечества. Зазвенели фужеры из Маниного серванта. Выпили Советское полусладкое за новый 1991 год, пожелав друг другу всего-всего и даже больше. Разговор за столом свернул на политику и Перьев рассказал анекдот:
- Вы знаете три самые большие чуда конца двадцатого века? Евреи воюют, немцы борются за мир, русские сражаются с алкоголем!
Услышав слово война, полковник вскочил и зычным голосом стал произносить речь. Он начал с того, что враг не дремлет и пытается разрушить страну. Перечислил горячие точки - Карабах, Тбилиси, Приднестровье, Ферганскую долину, Прибалтику. После пяти минут политинформации, проведенной по передовице газеты „Красная звезда" он сделал веское заявление о надежности и готовности Вооруженных сил СССР отразить любое посягательство на просторы нашей родины. Оратор заверил, что советские солдаты находятся в прекрасной боевой готовности, твердо знают устав, а в нем главное... - и он отчеканил несколько статей строевого устава.
После этого полковник стал показывать, как надо готовиться к стрельбе из положения стоя, затем с колена. Он уже взялся отодвигать стулья, собираясь изобразить, как надо стрелять из положения лежа, но мы дружно стали его отговаривать. В конце концов, мы согласились на полевые занятия где-нибудь по весне, чтобы перенять хоть малую часть его знаний и навыков.
- Ладно, - сказал он, - тогда послушайте стихи моего друга политрука Сергея Стального на злобу дня:
 
Выползают из нор своих гады,
Норовят нанести нам укус,
А вам снятся застоя награды
И былого застолия вкус.
Спите вы на подушках застоя,
А в народе тревожный набат,
Мы с народом в одном строю стоя,
Видим - в вашей постели бдит гад!
 
Вот! - полковник поднял кулак в манере кубинских революционеров и провозгласил: - Но пасаран! - они не пройдут!
Как наш бравый вояка смог запомнить такое длинное стихотворение, я не знаю, скорее всего, он хранил его не в голове, а в сердце.
Гвоздев уже почти открыто держался за живот, делая  странные гримасы. Светка, похоже, плохо понимала, как к этому отнестись - серьезно или нет. Мы все выдержали стойко, будучи уже людьми натренированными. А Манька, подхватив инициативу полковника, произнесла тост:
- Давайте за то, чтобы в наших постелях никогда гадов не было, а бывали только хорошие люди!
Чокнулись за фривольный тост и расслабились. Но полковник решил, что его патриотические призывы не нашли благодарных слушателей. Кроме общего невнимания и ухмылок Гвоздева, его раздражало щебетание Маньки со Снетковым.
В это время неувядаемая прима запела про миллион алых роз. Юра пригласил на танец Светку.
- Слышь, Гвоздев, - заметил Василь, - я как-то в одном сельском клубе правила читал, так там было сказано: танцующий должен одинаково хорошо танцевать как правой, так и левой ногой - не сачкуй.
- А женщина может сделать партнеру замечание, - добавил я, - если он не соблюдает приличествующего расстояния в три сантиметра.
Но они уже нас не слышали. Юра, склонившись к Светке, негромко читал свои новые стихи. Она же, ошалевшая от внимания умного и талантливого ухажера, млела, даже не замечая, как его рука сползала с ее талии все ниже. Юра дочитал очередной опус и, отдернув руку, извинился за непреднамеренную вольность. Светка от такой галантности еще больше зарделась.
Видя, что в компании пошел разнобой, полковник впал в угрюмую задумчивость, я по праву хозяина пригласил всех к столу и выставил пару Манькиных бутылок. Самогон цветом походил на коньяк: ради праздника он был настоян на скорлупе грецкого ореха.
Выпив этот эксклюзив, разгоряченная Светка начала рассказывать, что в их коммуналке поселился полтергейст. Почти каждую ночь сверху идут какие-то странные звуки, и она подчас всю ночь не может заснуть.
- Я в эти бредни не верю! - заявил Гвоздев. - Бабкины сказки.
- А ты сходи, проверь, - поддержала Светку подруга, - я, между прочим, тоже один раз слышала.
Светка засмущалась - не столько от предложения Маньки, сколько от скептицизма Гвоздева и сменила тему. Она попросила Юру что-нибудь прочесть. Его уговаривать не пришлось, он считал, что народ должен знать всю правду о жизни, особенно ту, которую поэт доносит до него в своих произведениях. Снетков его предупредил, чтоб никакой политики, а побольше юмора. И Перьев размеренно продекламировал:
 
То ль у Казанского собора,
То ль у Казанского вокзала,
Я помню, выпил, и немало...
 
По невнятной реакции народа стало понятно, что шедевр требует пояснения, и как бы между прочим я уточнил, что Казанский собор находится в Питере, а Казанский вокзал в Москве. Полковник несколько обиженно заявил, что ему-то такие тонкости объяснять не надо, он и там и там был, и там и там пил.
Перьев уже вошел в раж и рассказал анекдот, как американский миллиардер скупил все, что было в ГУМе, и начал раздавать людям бесплатно. В давке погибли люди, было много раненых. Его спросили, зачем он это сделал. А он: „Хотел посмотреть, как будет при коммунизме - каждому по потребностям".
Все рассмеялись. Но полковник, узрев в нашей компании сборище подрывных элементов, а в Маньке не оправдавшую его надежд женщину склонную к легкому поведению, все чаще прикладывался. И хотя он был мужик натренированный и крепкий, Манькина продукция оказалась крепче.
- На улицу, на улицу! - призвала всех раскрасневшаяся Светка. Я поддержал ее в надежде избавиться от самого непредсказуемого гостя. На полковника надели шинель и нахлобучили папаху. Тут он вдруг вынул из кармана ракетницу:
- А сейчас фейерверк! Патронов на всех хватит!
Он блуждающими глазами искал врагов родины, задержал взгляд сначала на Гвоздеве, потом на Снеткове.
- Только не здесь! - я взял его под локоть и стал подталкивать к выходу.
У полковника были три ракеты, которые он и выпустил под наше дружное „Ура!"
 
 
ПРАЗДНИК
(окончание)
 
В доме было прохладно, когда к двенадцати пополудни я открыл глаза. В висках поддавливало, а во рту сушило.
- Переехали... - подумал я, имея в виду из года в год. - Если первый день так тяжело начинается, то что же будет дальше?
Но думать о том, что будет завтра, не было никакой возможности.
- Пока не избавлюсь от этой сухости во рту - все дела по боку! - решил я или кто-то, сидящий во мне. Тут еще надо было разобраться...
- Ага! Это же похмелье! - наконец сообразил я.
 В любых других случаях у меня вырывалось не „ага" а „эврика!" Но сейчас это слово в моей стиснутой голове просто не умещалось.
Выбравшись из под пледа я пошел на разведку. Стол имел весьма распотрошенный вид - старшим здесь был Шмон. Котяра сидел на тумбочке и с безразличным видом созерцал весь этот развал. Шмон по-хозяйски подмел сыр, колбасу и остатки холодца, но на соленые огурцы, мандарины и торт не покушался. Он мяукнул: „Пост сдал!", спрыгнул с тумбочки и направился к двери. Глотнув из бутылки остатки шампанского, я пошел его выпускать. Открыв дверь, чуть не столкнулся со Снетковым.
- Пошел котам рассказывать, как погулял, - рассмеялся Василь. - Сейчас начнут: кому больше досталось и кто чего со стола спер.
- Зато тарелку из-под холодца мыть не надо, - ответил я, пытаясь найти хоть что-то утешительное в утреннем бардаке. Не найдя больше ничего положительного, тяжело вздохнул: - Надо бы прибраться.
- Брось, - сказал Снетков, - сейчас девочки придут.
- А где Перьев?
- А он как прилип к Светке, так склеенным и вернется. Может еще и полтергейст с собой притащат. Юра же со всеми общий язык найдет.
Снетков потоптался у стола, заглянул за трюмо и достал оттуда недопитую бутылку.
- Давай-ка лучше головы поправим, а заодно и глаза чуть расширятся. Мой прадед говорил: „Выпьешь - и в глазах враз больше света, а в душе побольше цвета". Или наоборот? Черт - голова совсем не работает!
- За что выпьем? - спросил я, наливая в стопки.
- В таком состоянии можно пить только за себя и свое здоровье.
Не успели мы дожевать по соленому огурцу, как в дверях показался Гвоздев, а следом Светка.
- Вот так всегда, - наклонился к моему уху Снетков, - сначала мужики сзади ходят, а потом наоборот.
Юра понял, что намечается обсуждение их совместного появления, и перевел стрелки на нас:
- В этом изобилии, за столом, уставленным восхитительными яствами, диковинными фруктами, изысканными напитками, они и вели свои мелочные разговоры.
Снетков отпарировал в том же великосветском ключе:
- Хотя я люблю все человечество, но эта любовь распространяется неравномерно, и ты, Юра, у меня в почетном ряду.
Светка не смогла врубиться в эту игру слов, но по ее лицу можно было легко прочесть: праздник удался, и она не прочь продлить его насколько возможно. Она засуетилась с уборкой стола. Работа эта была ей совсем не в тягость, ведь Светка летала на крыльях любви. Снетков хлопнул Гвоздева по плечу:
- За такой женский энтузиазм надо некоторым мужикам ордена давать!
Юра, чуть смутившись, пошел на кухню, где Светка уже мыла посуду.
- Хороший мужик, талантливый, но в систему не вписался, потому и жизнь кувырком, - вздохнув, сказал Снетков и потянулся за огурцом.
 
 
ОТСТУПЛЕНИЕ № 2
 
О Перьеве я знал мало - только то, что урывками рассказывал Снетков. Позже я убедился, что он давал людям удивительно точные характеристики. Гвоздев был моложе Снеткова, но старше меня. Однако в зрелом возрасте разница в три-пять лет, большого значения не имеет.
Звезд с неба Гвоздев не хватал. Карьера и деньги его не интересовали. Он с детства познавал мир по книгам, и мир казался ему прекрасным. Еще до службы во флоте получил специальность электротехника. Знакомство с жизнью обернулось полным крахом всех его надежд и чаяний.
Поступив на работу электромонтером, он уже на следующий день был направлен на разгрузку химудобрений. Инструмент был простой - лопата, задача тоже вроде нехитрая: бери больше - кидай дальше. Через два часа разгрузка вагона остановилась: салага-электрик доходчиво объяснил бригаде все, что познал на занятиях по охране труда. Согласно трудовому законодательству на работы не по специальности сотрудники могут быть направлены лишь по приказу директора с предварительным ознакомлением каждого под расписку. Кроме того, все должны быть проинструктированы и обеспечены средствами защиты.
Начальство было неприятно удивлено появлением в их шарашкиной конторе борца за права человека, способного так легко агитировать трудящихся. Самое удивительное, что этот борец требовал того, что действительно было предписано ведомственными инструкциями и советскими законами. Через месяц Гвоздев стал свободным и безработным.
Примерно по той же схеме Юра проходил испытательные сроки еще на нескольких предприятиях. Город был маленький, и года через два его знали все кадровики. Чуть дольше он задержался в мастерской по ремонту бытовой техники. Здесь была относительная свобода и самостоятельность, отвечаешь только за свою работу. Но когда Гвоздева стали оттирать на самые дальние участки, он справедливо возбудился. За жалобу, отправленную наверх, его разобрали на профсоюзном собрании, которое яркими красками расписали в местной газете „Наша правда".
После этого случая Гвоздев пересмотрел свои взгляды на жизнь окончательно. Во-первых: страна, которой не нужны честные, порядочные и ответственные трудяги, -идиотская и бесперспективная. Во-вторых: если у страны нет перспектив - зачем на нее работать? Политиков Юра считал бездельниками, призывающими к труду не из высоких соображений, а из самых низких - ведь кто-то должен был их кормить. Гвоздев пахать на такое государство не собирался. Несколько лет он перебивался скромными заработками - ремонтировал телевизоры и холодильники пенсионерам.
К тому времени у Юры уже была любимая жена и двое маленьких сыновей. Жена терпела его революционный характер и фактически тянула семью. Ее назначили директором небольшой фабрики. Для Юры это стало ударом. Жену не убеждали доводы мужа-нигилиста, что работать на издыхающую страну - продлевать ее агонию. Не найдя понимания, он развелся.
После этого Гвоздев решил уволиться из этой идиотской страны. Он выписался из квартиры, чтобы не платить за коммуналку, отказался менять паспорт и не ходил на выборы. Загрузив нехитрые пожитки в свой „Запорожец", отправился в глухую деревню, где они с женой собирались построить дачу.
Здесь он и стал местным робинзоном. Лентяем Гвоздев не был. Злость на страну разбудила в нем неиссякаемую энергию: за лето Юра построил теплую времянку, развел кроликов и кур, запасся картошкой, капустой и грибами. Погреб был заставлен банками с огурцами, помидорами и вареньем. Соседкам-пенсионеркам Юра колол дрова, чинил заборы и крыши: на хлеб, сигареты и дешевый портвейн хватало.
Тогда же открылись поэтические способности Перьева, ведь одиночество - стимул творчества.  Его стихи были наполнены иронией и сарказмом, людям они нравились и нередко уходили в народ. Ну как в период борьбы с пьянством мог не понравиться такой бодрящий призыв:
 
Товарищ, верь! Она придет -
Свобода! Каждому - не вместе!
Кто хочет, пусть по сотке пьет,
А кто желает, и по двести.
 
На зиму Гвоздев переезжал в город, где подхалтуривал ремонтом быттехники. Потом прикупал стройматериалы и ранней весной вновь уезжал.
Хотя Юра по-прежнему любил жену, но в его мыслях все чаще возникал образ женщины, способной все бросить и уехать с ним на край света. Пределом мечтаний была беззаветная любовь „декабристки", готовой бесконечно восхищаться его сексуальным напором и стихотворным талантом.
 
 
ПРОГУЛКА
 
За окном послышались шаги - это пришли Маня с Вовкой. Снетков серьезным тоном поздравил Вовку с Новым годом, пожелал успехов в учебе и более умную училку. Закончил речь еще более возвышенно:
- К столу, сэр! Прошу приступить к трапезе.
Малец налег на мандарины, а потом потянулся за тортом. Маня принесла ему чаю.
- Не стесняйся, Вовк, в ближайшем будущем такого стола уже не предвидится, а вот в далеком такие вкусности будут на столе ежедневно, может, даже и мы до этого доживем.
- А что такое ближайшее будущее и далекое будущее? - заглатывая кусок торта, спросил Вовочка.
Снетков пояснил:
- Ну, например: накрытый стол - это ближайшее будущее, а немытая посуда - это уже более далекое.
Я вышел на кухню посмотреть, что там делается с более далеким будущим. Светка с посудой уже заканчивала - протирала тарелки полотенцем. На вопрос, где Юра, она кивнула на вторую комнату, где я и нашел его склонившимся над листом бумаги.
- По горячим следам решил кое-что набросать, - сказал он, - пришлось у тебя без спросу бумагу позаимствовать. Сейчас закончу.
 
Первый день нового года выдался солнечным и морозным. Мы отправились погулять, а заодно навестить полковника. Вовка забежал за коньками и рванул на заводь, где местные ребята устраивали хоккейные баталии.
Дом полковника выделялся среди остальных. К нему была сделана новенькая пристройка, выкрашенная в защитный цвет. Во дворе стояла неприличного размера баня того же колера. Я рассказал, как взвод солдат с привлечением нескольких единиц военной техники больше месяца трудился над возведением этого монстра.
Перьев присвистнул:
- Ого! Я думал, он только маршировать умеет.
Перьев, Светка и Снетков остались на улице, чтоб не раздражать вчерашнего бузотера, а мы с Маней зашли в дом. Полковник лежал на кушетке с полотенцем на голове. Манька вынула из сумки поллитровку:
- Вот, лекарство принесла, поправляйтесь, товарищ полковник.
Страдалец схватил ее за руку:
- Спасибо, Манечка, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Все они разгильдяи и трепачи, и только я могу стать тебе оплотом. Этот дом - моя крепость, она защитит нас двоих... троих. Эх, да что там говорить...
Мы минут десять успокаивали полковника. От предложения выпить отказались и вышли к своим. Доложили о состоянии пациента, отчитались о проделанной работе по восстановлению его здоровья:
- К завтрашнему дню вооруженные силы нашего отшиба будут в боевой готовности.
Перьев вздохнул:
- Броня крепка, но водка наша крепче!
- Не узнаешь сладость жизни, не вкусивши горечь бед, - добавил Снетков. - Шота Руставели.
Погода была чудесная. Мы спустились к реке, где пацаны гоняли шайбу. Среди этой ватаги мелькала и голова Вовки.
- Наши, с зареченскими играют - пояснила Маня.
Разобраться, кто наши, а кто зареченские, было невозможно, игроки были одеты во что попало и всем гуртом сначала бежали в одну сторону, потом в другую.
Дождавшись гола, мы пошли в сторону дома. Когда поднимались в горку, Василь, видимо, решил подзадорить Маньку. Он демонстративно обнял ее:
 
Красиво женщин я люблю - кричат все браво!
А сами женщины всегда кричат мне бис!
 
Манька засмеялась и попыталась вырваться:
- Много на себя берешь. Может, кто тебе и кричал, я не знаю. А чтоб такого от меня добиться - придется очень потрудиться.
- Ого! - удивился я, - Маня уже стихами шпарит!
- Чтобы привлечь внимание одних женщин, я начинаю в их присутствии рассуждать о достоинствах других, - пояснил Снетков. - Это их заводит, и они начинают говорить стихами.
- А тебя не заводит, что меня полковник сватает? Не заводит?
- Учтите, - назидательно начал Снетков, - стоит только сказать девушке что-нибудь приятное, как вас тут же записывают в потенциальные женихи. Юра, тебя это тоже касается, - он обернулся к чуть отстававшей парочке. Однако те были так увлечены друг другом, что никого кроме себя не слышали.

Комментировать (5 Комментарии)
Последнее обновление ( 01.07.2015 г. )
Подробнее...
 

Снетков энд компани

Версия для печати Отправить на E-mail
Повести
Автор Аимин Алексей   
30.06.2015 г.
Комментировать (14 Комментарии)


Начальные главы повести "Снетков энд компани", о событиях происходивших в 1990-91 гг. в маленьком уездном городке.


Публикуется впервые и буду рад замечаниям и отзывам от жителей Острова.


Комментировать (14 Комментарии)
Последнее обновление ( 30.06.2015 г. )
Подробнее...
 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Результаты 1 - 5 из 134
 
...